А то, что случалось здесь, на фронте, не приобретало над людьми такой крепкой сердечной власти, это казалось временным, как и сама война, это казалось будничным и сереньким, как окопы, как «злые дожди», как длинные фронтовые дни. Так во многих наших книгах о войне разворачивалась личная, интимная жизнь человека. В «Днях и ночах» К. Симонов нарушил подобную привычность изображения. И потом в одном из своих стихотворений — «Сын» — поэт решительно повел эту тему крепкой и чистой фронтовой любви, пусть и драматической. У человека есть семья, к которой надо вернуться, а она, ставшая за эти годы верным и преданным другом, родившая ему сына, «она молча несет свою муку, поцелуй, как встретишь, ей руку…»
В «Днях и ночах» начинается эта тема большой и верной любви людей, встретившихся среди выстрелов и пожарищ.
Стихотворение «Жди меня, и я вернусь…» в этой повести обернуто словно вовнутрь сюжета, вовнутрь человеческих отношений. Это не крик души, обращенный за миллионы километров, это обычное прощание командира батальона с медицинской сестрой, уходящих каждый день, каждый час на свои боевые задания. Жди меня, и я вернусь,— говорит капитан Сабуров медсестре Ане. Жди меня, и я вернусь,— говорит Аня Сабурову. И любовь Ани и Сабурова новым светом добра и счастья освещает весь ужас происходящего на улицах Сталинграда, другие люди лучше и чище становятся перед этой любовью, яснее ощущают свой долг, сходит с них закоптевшая, уже привычная огрубелость, больше чувствуют они себя людьми, и просыпается в их душах нежная и трогательная деликатность. Так естественна, так нужна, оказывается, здесь, именно здесь, на фронте, эта любовь, а не только там, куда медленно летят письма и откуда мучительно и не сразу прометают ответы. Естественной и в то же время неестественной выглядит здесь, среди смерти и страданий, сама Аня — милая, хрупкая, и это ощущение неестественности, трагического противоречия между ее тихой женственностью и адом военных будней писатель передает в повести очень образно, очень человечно.
«…Сабуров задержал ее руку в своей руке. Он увидел, что шинель ей не по росту и край рукава подвернут. Грубое сукно натерло ей руку, и там, где был край рукава, на руке остались поперечные кровавые ссадины…»
И позже, в другой своей, уже послевоенной книге — «Южные повести», К. Симонов вновь обращается к подобному женскому образу фронтовой «шоферки» Паши Горобец, худенькой, в голубом выгоревшем платьице. У Паши, идущей по войне мужественно и гордо, на худой, почти еще девчоночьей коленке большой и жалкий синяк. И вот эти ссадины, натертые на руках Ани Клименко грубым сукном военной шинели, и этот синяк на острой коленке Паши Горобец еще ясное заставляют понять противоестественность и бесчеловечность войны.
...«Дня и ночи», повесть, сама во многом написанная по-новому, предвещает и те произведения о войне, где писатели раскроют огромные ее события в особом, психологически сконцентрированном микромире, и собственные работы Симонова, сочетающие строгую документальность с большой душевной правдой о войне.
«В повести,— говорил К. Симонов,— была определенная полемичность против романтической струи в изображении войны». Под словом «романтическая» писатель, как видно, подразумевал здесь присутствие в произведениях буйной авторской фантазии, торжественную помпезность изображения, сосредоточенность на парадной стороне войны, далеко не всегда задевающей истинные дела и сердце человека.
Однако, говоря о пьесе «Русские люди», мы сами с удовольствием отмечали и накал ее страстей, и туго завинченную интригу, и буйные краски авторской фантазии, хоть немного украшающей, облегчающей людям тяжкую фронтовую страду. Но на войне каждый год — это новый год, и психологически, и фактически, и по настроению людей, и по устремленности главного удара, и по неудержимому приближению к победе, к финишу, к разгрому нашествия.
1942 год, год пьесы «Русские люди», — это еще трудный, очень трудный год в жизни людей. Они все еще привыкают, они все еще не верят, что это надолго, им еще нужны и красивые фантазии, и сентиментальные письма, и неожиданные счастливые совпадения.
1943-1944 годы, когда пишется книга о Сталинграде, повесть, посвященная «Памяти погибших за Сталинград»,— это годы ясной трезвости, полного и ясного отчета в происходящем, когда реальность войны стала уже единственной и долгой.
Ярче самых ярких фантазий были осветленные пожарами дни и дела бойцов, а жажда счастливых случайностей уже давно сменилась суровой закономерностью каждодневных, ежечасных, ежеминутных боев. И сам писатель отходит от эффектного, красочного, пышного письма «Русских людей», переходя к строгой документальной очерковости, к деловитому лаконизму «Дней и ночей».