Но это еще впереди. А сейчас, в 40-х годах, мы найдем в творчестве Симонова лишь эмоциональные переходы к будущему духовному его высвобождению. Эти мостки создавались, когда перо литератора нацеливалось на истинное противоречие действительности, когда живая жизнь порождала то или иное произведение. Талант Симонова — талант непосредственного общения писателя с тем, о чем он рассказывает людям. Он был на Халхин-Голе, и поэтому горячая правда есть в его поэме «Далеко на Востоке», он был на фронтах Отечественной войны, и поэтому советской классикой стала пьеса «Русские люди», он после войны побывал в Америке — и появилась пьеса, оазис между «чужими тенями»,— пьеса «Русский вопрос» (1946). Это пьеса правдивая, и не потому лишь, что Симонов побывал на американской земле. Она, эта пьеса, ближе стоит к только что закончившейся войне, к святой и глубоко личной теме писателя Симонова. «Русский вопрос» еще принадлежит к циклу военных произведений Симонова, дышащих суровой и мужественной правдой. Драма эта не просто об американцах, но и о вчерашних союзниках, не просто о столкновении двух миров, но и о столкновении их по самому главному вопросу — о том, кто и зачем хочет новой войны. А когда об этом, о фронтовых судьбах людей, об отзвуках военной грозы пишет Симонов, тогда нет места в его произведениях схемам, измышлениям, неправде,— слишком хорошо знает фронтовик Симонов цену жизни и цену человеческой братской крови.
И противоречия, отраженные в «Русском вопросе», были истинными, реальными. Когда писалась эта пьеса, в душах советских людей еще жили сложные чувства — горячее желание крепко дружить с хорошими американскими парнями, радость победы и первые глухие предчувствия новых неизбежных столкновений, щедрое доверие к испытанным друзьям, американским труженикам, и печальная тревога о будущем страны, где начинали находить убежище уцелевшие фашистские главари. Об этих первых грозовых тучах, уже заволакивающих политическое небо тогдашней Америки, и написал Симонов свой «Русский вопрос», пьесу, где нет вампуки, нет осуждения комфорта и джаза. Быть может, несколько наивно говорить об этом сегодня, но по тем временам, когда «лорды» и «сэры», «бобби» и «джимми» запросто бегали по нашим пьесам и сценам,— внутренняя интеллигентность писателя, пишущего о загранице, вовсе не была таким уже заурядным явлением. И, быть может, только неумеренное употребление виски с содовой и без содовой, за стойкой или за столиком, двойного или не двойного, что проделывают все герои «Русского вопроса», говорит о неизбежной дани писателя банальным представлениям об американском образе жизни.
…И снова всплывают в душе слова и мелодия известной симоновской песни о журналистах: «С «лейкой» и блокнотом, а то и с пулеметом сквозь огонь и стужу мы прошли…» Журналисты! Особые, романтические люди. Журналисты — самые любимые люди на земле, самые нежные, веселые, скромные, «хоть средь них порою были и герои, не поставят памятника им». Журналисты — это отличные ребята, дружные, верные — так всегда показывает их Симонов. И многими, многими своими произведениями он возводил литературный памятник тысячам безвестных репортеров, которые «на пикапе драном и с одним наганом первыми врывались в города».
В «Русском вопросе» речь идет об американских журналистах, лучшие из которых похожи на своих русских собратьев, героев пьес, романов, очерков и стихотворений Симонова. В самом этом слове «журналист» уже слышится писателю нечто родное, объединяющее, чистое, самоотверженное, вызывающее в душах людей самые драгоценные чувства. Возмущаясь антирусской политикой крупного газетного босса, журналист Боб Морфи из «Русского вопроса» именно к этому понятию журналистского братства апеллирует в первую очередь. «Они же (русские.— И.В.), черт возьми, журналисты, как и я… что ему, мир тесен, в нем мало скандалов без того, чтобы трогать старых друзей военных корреспондентов…» О журналистах, о людях, которых хорошо знает автор, написана эта пьеса «Русский вопрос», и в этом еще один секрет ее обаяния, ее успеха, особенно если вспомнить какую-то странную тягу иных наших писателей к изображению таких характеров западного мира, о которых они имели самое смутное представление. О каких-то американских сенаторах писал в «Голосе Америки» Б. Лавренев, о боксерах, бесчисленных шикарных дивах и бизнесменах писали в своих пьесах «на международную тому» А. Первенцев («Королева Европы»), Н. Погодин («Миссурийский вальс») и некоторые другие литераторы. Это было странно, неузнаваемо и сильно напоминало хорошо известную в русском языке «развесистую клюкву».