Эта особая деловитость повести «Дни и ночи» позволила Симонову сосредоточить свое внимание на жизни и боях в основном одного из батальонов, батальона капитана Сабурова, и всех тех людей, кто так или иначе связан с этим батальоном. Хороша или плоха подобная ограниченность масштабов и народных масс, увиденных писателем в войне? Думается, это праздный вопрос, как, впрочем, и многие другие вопросы, регламентирующие труд, душу и личный художнический взгляд писателя.
Был Толстой, увидевший во французском нашествии все — от Наполеона до Кутузова, от русских крестьян до французских гренадеров, от Бородинской битвы до любимого платья Наташи Ростовой, от внутренней духовной работы князя Андрея до животного существования великосветской красавицы Элен Курагиной, от размышлений русских самодержцев до картины родов маленькой княгини Лизы. Но вполне могли быть другие писатели, которые запечатлели бы только историю батареи капитана Тушина или только военный путь Андрея Болконского.
В советской литературе были и еще будут разные описания войны. Будут эпопеи, где время раскинется от ставки верховного главнокомандующего до рядового пехотинца, уходящего в сегодняшний свой бой. Будут и великолепные миниатюры вроде «Двоих в степи» или «Звезды» Казакевича, где в психологии, в буднях немногих отразится вдруг психология народа и будни целой войны.
Однако и свои беды есть у повести «Дни и ночи», вытекающие, как это часто бывает, из ее же достоинств. Слишком уж увлекается подчас автор деловитостью своих героев, уводя на второй план их многогранный, эмоциональный духовный мир.
Мало говорит капитан Сабуров, он занят службой. Он реально и трезво воспринимает все и не любит душевных излияний. Вот только было начал корреспондент из Москвы Авдеев говорить о своем понимании людей на войне, как Сабуров тут как тут со своей трезвой репликой: «Может, ляжем спать?» — «Сейчас ляжем»,— нехотя ответил Авдеев. Ему не хотелось прерывать беседы…» И дальше: умно, интересно, важно для Сабурова говорит Авдеев, о нем самом говорит военный журналист — и снова это охлаждающее сабуровское: «Ложитесь, ложитесь».
Что же, по логике жизни, по логике повести смертельно устал сражающийся в Сталинграде капитан Сабуров, устал гораздо больше приехавшего сюда ненадолго военного корреспондента. Но ведь, помимо логики жизни, есть в искусстве и другая, своя логика — логика особенно обнаженной, особенно раскрытой людям духовной, нравственной работы, совершающейся в душе человека. Если в реальных условиях жизни и прав Сабуров, обрывающий своего гостя, говорящего сейчас самую суть о людях войны, то по законам искусства, художества Сабуров неправ, и вместе с ним неправ автор. Не пожалели мы уставшего капитана. Он просто отодвинулся от нас, показался недалеким человеком.
Удивительно спокойно делает все капитан Сабуров в высшей степени беспокойном месте его пребывания. Это слово «спокойно» прямо-таки преследует нас в повести в связи с Сабуровым — спокойно сказал, сделал, посмотрел, пошел и т. п. Мы понимаем, что Симонов хотел таким образом передать внутреннюю сдержанность своего героя, и все же кое-где нарочитое спокойствие Сабурова выглядит автоматическим, каким-то заученным бесстрашием.
Однако это наше замечание частность. Важнее другое. Важен тот последующий творческий резонанс, который вмела эта повесть Симонова для литературы о войне и о людях войны. Быть может, именно в ней, в этой повести, впервые так определенно для того времени высказалась эта особая, строгая, чуть будничная манера повествования о военных событиях. Чем обычнее, проще, будничное говорилось об ужасах войны, тем страшнее они становились, тем сильнее воздействовали эмоционально. И попытка Симонова, как и в «Русских людях», рассказать не об одних командующих и генералах, но и о тех, кто называется их армией, тоже была примечательной, укрепляла демократическую интонацию военной литературы.
Все эти качества повести «Дни и ночи» сделали ее произведением существенным не только для своего времени, но и для развития будущей, послевоенной прозы о Великой Отечественной войне. Дыхание, традиции именно этой симоновской повести найдем мы впоследствии и в «Пяди земли» Г. Бакланова, и в «Последних залпах» Ю. Бондарева, и в ряде других произведений наших литераторов, осмысливавших войну как великий подвиг и великий труд, как народную трагедию и как становление чистых, честных и мужественных молодых характеров.
…Война клонилась к счастливому перелому, писатель, военный корреспондент Симонов, ни на минуту не оставлял ее пределов, пройдя вместе с нею от Волги до Берлина. И все, что писал он в эти дни, месяцы, годы, было не только и не просто художественной литературой,— это было еще одной живой, личной страницей исповеди его поколения, всех тех, кто с оружием в руках вошел в войну, кто погиб в ней, кто выжил и пошел дальше по дорогам заново строящейся, оживавшей страны.
ТРУДНЫЕ ВРЕМЕНА