И эту внутреннюю, столь типическую и необходимую для каждого мыслящего человека духовную работу совершает в себе писатель Симонов, готовясь для новых больших трудов, для новых встреч с любящими его, верящими ему читателями. Много позже, в романе «Солдатами не рождаются», говоря о генерале Серпилине, Симонов писал, что уметь трезво оценивать хорошие и дурные свои поступки и мысли — свойство сильного и прямого характера. Смотреть в себя, видеть не только свои дела, но и определившие их психологические причины умел не только любимый герой писателя — Серпилин, но и сам Константин Михайлович Симонов. Когда спрашиваешь Симонова, зачем в эти годы, помимо естественной для него жажды кочевать по земле, он вдруг неожиданно и надолго уехал в Ташкент,— литератор отвечает коротко: «Хотел ближе узнать, изучить жизнь». Ответ хотя и принятый в обычной писательской практике, но, с нашей точки зрения, мало убедительный. Что же, разве нельзя изучать жизнь в Москве, где постоянно живет и работает Симонов, разве именно и только в Узбекистане должны были ему открыться глубины еще не познанной действительности? Думается, что нет. Не за изучением жизни двинулся Симонов в гостеприимную хлопковую республику, где не было как раз ничего по-настоящему существенного для его новых военных романов. Он уезжал из Москвы для того, чтобы вдалеке от каждодневной привычной сутолоки литературных лиц и литературных дел разобраться в самом себе. В это время и была написана пьеса «Четвертый». Два плана есть в этой драме 1961 года. Первый план — это конкретный сюжет, это связь ее с породившим и замысел и тему западным материалом. Первый план — это история о том, как сегодня на буржуазном Западе вдруг вспомнил всю свою жизнь мирный и довольный обыватель, и содрогнулся, и проклял филистерское свое благополучие. Первый план — это история о том, как приходят к человеку, на секунду закрывшему глаза, погибшие его друзья, как трое умерших приходят к четвертому, живому, и спрашивают, где он свернул, когда отошел от общих их идеалов и почему они, мертвые,— живы в народной памяти, а он, живой,— давно уже умер и для себя и для настоящих людей. Первый план — это рассказ о том, как западный образ жизни духовно убивает людей, как незаметно и легко соскальзывают слабые на путь полупреступлений, полупредательств, полупоступков, получеловечности, полупомощи. Первый план пьесы «Четвертый» — это нравственный крах тех хороших американских парней, которые когда-то сражались рядом с русскими против фашизма, а сегодня забыли славные боевые традиции, и мертвых друзей, и святое волнение, когда слышишь слова «рот фронт», и Испанию забыли, и все забыли, кроме денег, покоя и обеспеченного будущего. Первый план драмы «Четвертый» — это история о том, как бы чувствовал себя сегодня герой «Русского вопроса» Гарри Смит, напиши он все же клеветническую книгу о России и приди к нему погибший его друг Боб Морфи и спроси его прямо в глаза: «А помнишь войну, а помнишь мертвых? А что ты ответишь детям?»
По поводу сюжета этой пьесы, по поводу ее первого плана, вполне могло быть написано то, что было написано в большинстве статей и рецензий: «Драматическая идея пьесы «Четвертый» рождена недавними событиями международной жизни» [15]. Но есть у этой пьесы, с нашей точки зрения, и второй план и особый психологический подтекст. Мы, кстати сказать, очень принизили бы воспитательный смысл произведений наших писателей о людях и делах современного Запада, если бы только этой зарубежной проблематикой и исчерпывали все значение подобных романов и пьес. В романах, пьесах, стихах о людях другого мира мы должны искать и находить нечто важное, поучительное и для себя лично и для своих современников.