Роман «Живые и мертвые» полюбился читателям суровой и горькой правдой о первых днях и месяцах Великой Отечественной войны, когда терзала сердца горечь отступления, когда мучительно развеивались былые иллюзии о легких боях с бессильным врагом.
Было бы неверным сказать, что вот, мол, впервые Симонов наконец написал правду о войне, а до сих пор говорил нечто лживое, утешительное, не принимаемое народом. Было бы неверным не замечать, как это делается в иных статьях о романе «Живые и мертвые», того большого и благородного пути Константина Симонова в военной теме, который он прошел еще и до этого романа, готовясь к нему, собирая и мобилизуя все свои душевные силы для главного дела жизни. И хотя правда не делится на доли и части, все же есть в ней оттенки, есть своеобразная окраска, есть особые, зависящие от времени, точные акценты. Так, эмоциональной правдой было стихотворение «Ждя меня», фронтовой правдой была пьеса «Русские люди», психологической правдой были раздумья капитана Сабурова из «Дней и ночей» о том, почему такими детскими, наивными были наши представления о грядущей войне. Складываясь, все это выглядело большой человеческий правдой предощущений самого Симонова о том, какой тяжелой, серьезной и ответственной станет эта война. О войне, которую сам он прошел, Симонов всегда писал правду. Он только не мог написать, да и не чувствовал еще в этом необходимости, о тревожных вопросах, занимавших людей, увидевших отступление вместо наступления, он только не мог, да и не умел еще написать о людях трудных биографий и вместе с тем высокого патриотического долга, он только не хотел еще увидеть и написать таких героев войны, которые мыслили бы шире военного слова «есть». Все это появилось в романе «Живые и мертвые». В этом романе слились все разрозненные, разбросанные частицы той правды, которую тщательно и мужественно собирал Симонов по дорогам войны. Здоровая атмосфера жизни страны после XX и XXII съездов Коммунистической партии органически слилась с собственным стремлением писателя Симонова рассказать обо всем, чего не договорил, не написал, не сумел или не посмел он рассказать в своей беспрерывной и многолетней военной летописи, фронтовой эпопее, в своей стихотворно-драматургически-прозаической хронике Великой Отечественной войны. И главное — рождается в этом романе философское, политическое, граждански емкое понимание правды не как чего-то застывшего, одностороннего, субъективного, вбирающего одни стороны процесса и не замечающего других. Правдой в этом романе Симонова становится все то, что прожито и выстрадано человеком, что имеет в себе тенденции будущего, что, убивая сегодня, может возродить завтра, что, вызывая огромную сердечную боль и резкую критику сейчас, не уничтожает нерушимой веры людей в нашу окончательную победу. Правда здесь — это и отступление и наступление, и трагедия первых месяцев войны и героический отпор немцам под Москвой, правда — и бюрократическое бездушие военного корреспондента Люсина и большое человеческое сердце генерала Серпилииа, правда — дезертирство капитана Баранова, правда — и неслыханный героизм сотен и тысяч солдат.
И поэтому правда о трагическом 1941 годе не выглядит в этом романе мрачной, безысходной правдой. В ней постоянно чувствуются широкие голубые просветы будущего, просветы победного неба над победной нашей землей. Большой силы достигает писатель в передаче дней 1941 года, изображая, как метались в поисках своих частей командиры, как не успевали уйти от гибели мирные люди, как фашисты нагло расстреливали наши, не прикрытые истребителями бомбардировщики, как бесцельно, еще не в боях, погибали молодые и сильные, всю жизнь готовившиеся к отпору фашизму и не успевшие даже сделать по нему своего первого выстрела. Тема неразберихи, беспорядка, странной растерянности происходящего на русской земле начинает звучать в романе сразу же, с его первых страниц. У начала своих фронтовых странствий, недалеко от Москвы, Синцов, герой романа «Живые и мертвые», встречает сошедшего с ума красноармейца. «Бегите! — закричал он тонким, взвизгивающим, сумасшедшим голосом, закричал так, что все крутом услышали этот нечеловеческий вопль.— Спасайтесь! фашисты нас окружили». Но нет еще здесь фашистов и нет окружения — есть образная деталь, говорящая о панике первых дней, о сводящей с ума обиде за поспешно бросаемые города и деревни. Часть этой правды знал Симонов еще в 1941 году, когда писал в известном своем стихотворении «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…» о страданиях и муках людей.