Война в «Живых и мертвых» — это дом людей, это их быт, это их ненависть, их печаль, это их трагедия, это их работа, их особые фронтовые радости, их занятия, их единственная мысль, их жизнь, их страдания и, когда победы — их счастье. Война — это и живые и мертвые в романе Симонова, это далекая дорога живых и последний привал мертвых. «Он сам был — война, и пока продолжалась война, кроме войны и ее прямых интересов… в душе его не оставалось ничего и никого». «Он вспоминал перед смертью только войну!.. Он перед смертью думал только об одном — о войне». «Просто капитан в тот день глядел на войну другими глазами, чем Синцов». И ничто не отвлекает в этой книге людей от войны. Казалось бы, именно Симонов, в начале 1941 года выпустивший любовный лирический цикл стихов «С тобой и для тебя», давший в повести 1943 года «Дни и ночи» большую любовь своему капитану Сабурову, казалось бы, именно Симонов должен был рассказать в «Живых и мертвых» и о личных переживаниях своих героев. Но нет, ничего этого мы не найдем в романе. И не случайно уже в одной из первых сцен книги, в сцене смерти летчика Козырева, писатель сознательно, нарочно, настойчиво говорит о второстепенной для своих действующих лиц вневоенной жизни, мирных воспоминаний и личных интимных чувств. Умирающий летчик, горячо и искренне любивший жену, «в свой смертный час,— пишет Симонов,— не думал и не вспоминал о ней…». Это важная, существенная для всего эмоционального строя романа фраза. Эмоции здесь одного-единственного качества — печальные или радостные, но эмоции войны. И писем от жен и любимых не читают в этом романе, без чего нет, не мыслится ни одно произведение о фронтовых годах. И подарки из тыла, о которых упоминается в «Живых и мертвых», как-то нарочито не связаны ни с какой лирической темой — они, эти подарки, вообще от народа, от страны, от тыла. И история Синцова и Маши написана здесь так бегло, жестко и холодно, что начинаешь думать, будто есть и еще что-то, помимо обычной для него публицистической суховатости, что мешает Симонову вольно и любовно писать о любви. И о дочери, оставшейся с бабушкой в Гродно в первые же дни войны, вспоминает Синцов так мимолетно, так нетипичен он, неестествен и неорганичен в своих отцовских переживаниях, что и в этом случае ощущаешь не один только просчет художника, но и какую-то сознательную его волю.
В чем же дело? Почему так сух, замкнут писатель, когда разговор в его книге заходит о личном, почему так избегает он в «Живых и мертвых» лирических эпизодов, воспоминаний и напоминаний? Да потому, что новое понятие «личного» рождается в этом романе, новое понятие внутреннего мира человека, его связей с близкими и родными. В «Живых и мертвых» личное людей — тоже война, внутренний мир их — тоже мысли о войне, да и сами они, как пишет Симонов, война. Синцову больше не нужно вспоминать о дочери, в том традиционном смысле, когда воспоминания — это нечто отдельное, личное, только твое, на секунду выключающее человека из общего ритма и труда военной жизни. Он вспоминает о ней, воюя с фашистами, он страдает за нее, ненавидя войну, и для этого не надо отдельных эпизодов-воспоминаний. И думается, что Симонов, подойдя в «Живых и мертвых» к новому типу военного романа, где личное не существует на фронте отдельно от воинской жизни, где история сливается с биографиями и судьбами, где единый образ солдата не распадается на бесчисленное количество ликов — отца, мужа, возлюбленного, сына, брата, жениха и т. д.,— что Симонов все же остановился на половине дороги. Еще одно авторское усилие — и собирательный образ солдата, первым вступившего в борьбу с фашизмом, из романа «Живые и мертвые» мог бы встать рядом с титанической фигурой Неизвестного Солдата, спасшего мир и цивилизацию, солдата, о котором мы не знаем ничего конкретно-биографического и в то же время знаем все. Но Симонов еще заставляет своего Синцова вдруг вспоминать о потерянной в начале войны дочери, он еще пишет встречу Синцова и Маши в пустой московской квартире, он еще велит своему герою тревожиться о жизни и здоровье жены, ушедшей на фронт. Симонов еще и начинает роман традиционно-личной, так сказать «семейной», как и полагается в обычном романе, стандартно-толстовской фразой: «Первый день войны застал семью Синцовых врасплох, как и миллионы других семей…».
Но потом, позже, ни семья Синцова, ни миллионы других семей не будут играть решающей роли в романе. Одна лишь солдатская семья станет его героем. Думается, что именно это и имел в виду Симонов, когда писал в своих теоретических статьях о старомодности так называемого семейного романа. Но сам он как автор еще не до конца воспользовался собственной идеей — неразрывным сплавом духовного мира человека на войне, где нет личного плана и отдельного от него коллективного бытия. Однако на лучших страницах романа мы постигаем этот новый душевный облик Солдата, мы понимаем его и ценим особый аскетизм писателя, когда он говорит об интимных переживаниях людей,— воюя, они их защищали, воюя, они их не отдавали врагу.