И в «Южных повестях» Симонов уже не только спрашивает устами Пантелеева, откуда они, эти люди, но в чем-то и отвечает. В частности, в характере Бабурова решительную роль сыграло то обстоятельство, что «в тридцать седьмом году его, военного комиссара… вдруг пришли и арестовали». «Когда Бабурова арестовали и потребовали, чтобы он признал соучастие в каком-то заговоре, о котором он не имел представления, он на всю жизнь испугался… испугался всякой ответственности, которую ему правильно или неправильно могли приписать». Так же несправедливо был в свое время арестован и Серпилин из «Живых и мертвых», но он выдержал, не сломился, не упал духом, не поверил в дурное ни в себе, ни в своем народе. Не выдержал, сломался Бабуров, и вот теперь его собственная духовная пустота, его собственная душевная омертвелость стоит сотен прекрасных жизней. И, столкнувшись с настоящими, сильными духом, большими людьми, Бабуров должен уйти, умереть, перестать существовать. И Бабуров стреляется, стреляется сам, пока еще не последовало ему никакого наказания, пока еще не известно, как решит судьбу его Пантелеев, стреляется от одной лишь встречи с ним, с человеком, чья сила духа — живой укор его сломленной совести.
Пантелеева убивает осколком фашистского снаряда здесь же, на восемьдесят втором километре Симферопольского шоссе. Но если бы рану в его сердце искал не только врач, но и историк, социолог, художник, они нашли бы там еще одну рану — рану обиды, боли, тяжкой гражданской муки за изломанные судьбы Бабуровых и ему подобных.
…С политработником Бастрюковым вступает в конфликт комиссар Левашов из повести «Левашов». И если Сабурову покалечили когда-то хорошую, честную жизнь, то Бастрюков сам впитал дурное, фальшивое, подлое. Он гибко и умно научился приспосабливаться и применяться, он выучился поддакивать и не верить, соглашаться и не разделять мнений, подчиняться и не считать это правильным. Он и до войны занимал видное место в армии и каждому испортил бы послужной список, если бы услыхал, что тот неуверен, сомневается, о чем-то раздумывает, неточно представляет себе наши силы и наши возможности. Но вот настоящей-то веры и не было в его душе, были лишь в ней установки и схемы, сводки и отчеты, законоположения и казенный, мертвый, выхолощенный оптимизм, который на поверку оказался трусостью, подлостью и неверием. И сегодня, когда стране трудно, когда гитлеровцы идут пока что победным маршем, подвыпивший Бастрюков раскрывает перед Левашовым свои истинные мысли и истинные надежды. Это созревший предатель, человек, готовый служить фашистам, если они возьмут верх, в чем он сейчас даже и не сомневается, в душе его все уже давно решено и Советская Армия обречена бесповоротно. И какая-то тайная тревога проскальзывает в сердце Левашова. Ведь можно пойти и рассказать, рассказать всем о цинике Бастрюкове. Но не идет Левашов. В Бастрюкове видит он нечто большее, чем шкурника, паникера. Он угадывает в нем доносчика, человека, который выучится сажать, арестовывать, доносить, писать анонимные письма. Грязная муть, темный, дурной осадок, останется потом на много лет в душе Левашова. Два впечатления вынесет он из этих первых южных боев — разговор с Бастрюковым и последнее мужественное рукопожатие своего умирающего командира. Эти два впечатления — отталкивающее и светлое — словно слились в душе Левашова. Память о мертвом Муратове прошла с ним и до его собственных последних минут у победных стен Сталинграда.. А память о живом Бастрюкове тоже прошла с ним, и однажды он, больше не в силах молчать, поделился своими соображениями насчет скрытого предателя Бастрюкова с новым своим другом комбатом Синцовым. Было это все уже в другом произведении Симонова, в романе «Солдатами не рождаются», но было все с теми же людьми — Левашовым, Синцовым и Бастрюковым. А потом и Синцов, тяжело раненный, потерявший любимую жену, не забудет об этом рассказе погибшего Левашова и как нечто чрезвычайно важное сообщит приехавшему к нему в госпиталь генералу Серпилину. И ведь прав был когда-то Левашов, ведь действительно выпутался, выжил Бастрюков и уже раздумывает теперь в романе «Солдатами не рождаются» о том, как бы это поскорее и половчее донести на несимпатичного ему, видящего его насквозь Серпилина. И уже мотивировки готовит и обвинения группирует против Серпилина продажный, циничный Бастрюков. И вся эта история с Бастрюковым, длинная история, начатая в повести «Левашов» и так и незаконченная пока что в романе «Солдатами не рождаются», тоже в чем-то постижение причин тяжких неудач начала войны. Бастрюков назывался тогда политработником. Какая в самом этом сочетании сквозит трагическая ирония — политическая работа, ведущаяся человеком, не верящим в ленинскую политику. И Серпилин — в лагере, а Бастрюков — на свободе. И когда Серпилин наконец на свободе, Бастрюков снова думает, как бы поскорее вернуть его в лагерь. Трагическая бессмыслица, дорого стоившая Советской Армии и советскому народу.