Она протянула какие-то документы — на пластиковой бумаге. Папаша бегло посмотрел, взглянул на Ильича, тот молча вгляделся в стереобумажку своим фирменным подслеповатым взглядом старых стереокамер. Зная характер робота, можно было предположить, что он обязательно сумничает и отпустит реплику в адрес сомневающейся девицы — участвовать в допросах с пристрастием он любил. Но нет — молчит, и всё тут. Тут и папаша опешил — видимо, тоже ожидал какого-то хитрого разоблачения.
— Ну, получается, что… Ладно, а какая нам выгода с чаеведа? Что, просто в гермоконтейнере его нельзя провозить? В сейфах там, не знаю.
— Не рекомендуется, — поджала губы Галина. — Спреет. Сгниёт. Товарный вид потеряет. Надо, чтобы обдувало, чтобы не испортился.
— Да она много есть не просит, — вклинился Арсен. — Смотри, Шон, какая худющая!
Батя помедлил пару минут, а затем сказал.
— Ладно. Но учти! Больше одного… двух процентов с нашей сделки ты не получишь. И обязанности по кораблю теперь делим не на четверых, а не пятерых, ясно?
— Может, четыре? — подняла бровь Галина. Чертовка, а она ещё в этой ситуации пытается торговаться с батей! Понятно, что для проформы — но своей смелостью она меня начинала раздражать.
Интересно, что у них с Арсеном?
В следующие часы мы вытащили из комнаты Дины чугуниевую кровать, огородили комнатку рядом со мной щитами, матрас запасной нашли.
В первом же погружении она затеяла уборку, начала перекладывать вещи на стеллажах. Но продолжалось недолго — после того, как она заявилась к папаше со стопкой его любимых пожелтевших журналов «Вестник Златоуста» и вопросом «А можно ли это сжечь?» ей быстро дали понять, что хрупкую экосистему верхней палубы лучше не трогать.
Признаться, я начал чувствовать себя не в своей тарелке. Мысли о том, что где-то в пяти метрах от меня летит — спит, переодевается, моется и так далее — настоящая, живая, красивая девушка, с которой мне предстоит лететь ещё целых полгода, будоражили мой незрелый юношеский ум. Впрочем, знакомиться поближе я даже не пытался — не хватало ещё конфликтов с Арсеном, да и бате такое вряд ли понравилось бы. Да и Дина… вдруг она меня дождётся?
До Тюмени оставалось плыть пару восьмичасовых нырков, как вдруг папаша, ни с кем не советуясь, повернул не по кратчайшему пути, а в сторону Тобола — большого и малонаселённого планеты-океана с несколькими спутниками. Это было достаточно забавно: просыпаешься ты утром, идёшь к просмотровому окну поглазеть на созвездия, и видишь у себя в половину обзора фиолетовую хрень с чёрными точками искусственных островов-купольников.
— Красиво? — похлопал меня папаша по плечу. — То-то же. Сейчас причалим к орбиталке-аквариуму и затаримся рыбой. Я нашёл лот с третьей степени годности всего за двести тридцать червонцев.
— Зачем⁈
— Запах! Мы же везём чай. А наш новый специалист подсказала, что чтобы ищейки его не нашли, нужно, чтобы тут всё чем-то провоняло. Заодно будет чего пожрать в поездке.
Какая умница наша Галина! Я тогда ещё не представлял, насколько мощным может быть рыбный запах. Теперь мне кажется, что я почуял его ещё до стыковки, через вакуум, как чувствуют шёпот космического волчка. Он ворвался в мои ноздри и сжёг мои нервные окончания. Он заполнил всю первую палубу и впитался в поверхность наших чугуниевых стен. От него слёзы выступили на глазах всех членов экипажа, включая Ильича. Конечно же, респираторов для таких случаев мы не предусмотрели, и не в скафандрах же туда идти? И, конечно же, руководить погрузкой контейнеров с рыбой отправили именно меня.
Тягловые тюленеры, исполинские родственники волчков, поднимали километровый водный пузырь на низкую опорную орбиту вместе со всей живностью, в изобилии разведённой на Тоболе. Сортировку по разновидностям и упаковку производили прямо на орбиталке, и рыба здесь была десятка разновидностей, от крилекильки до исполинского тунца. Я готов предположить, что последние пахнут куда более благородно, но мы-то причалили на рельсы, ведущие к складам с самой отстойной продукцией — той самой «третьей степени годности» — с полуразмороженной, просроченной, с рыбными субпродуктами и прочей гадостью. В общем — повезло. Весь мой путь прошёл словно в тумане, я старательно пытался заткнуть нос, но запах шёл через уши и носоглотку. Я подписал документ на электробумаге и скинул деньги с имперской карточки, вручённой батей, повёл грузчиков с антигравами обратно, к парковочному рукаву — мы встали снаружи, наши габариты оказались слишком велики для парковки склада-отстойника.
Батя заказал не так много — четыре тонны просроченной трески. Как только люк закрылся, я понял, что ситуация несколько лучше, чем казалось на первый взгляд — рыба, хоть и просроченная, была прочно запечатана в пачки углепластика по десятку кило, и вонь постепенно начала уходить, как вдруг папаша приказал Ильичу:
