Насколько отличались мы, подумалось мне, от тех драгоценных, великолепных свободных женщин, по крайней мере, представительниц высших каст, проживающих в городах, о которых я часто слышала, что они могли бы упасть в обморок от унижения, если бы внезапный порыв ветра расстроил вуаль, или наброситься на мужчину, заподозренного в рассматривании её лодыжки, или нанимать общественных мстителей, чтобы те наказывали за случайный толчок в общественном месте. Безусловно, вероятно, это — вопрос мер и степеней. Свободные женщины моего родного мира, к примеру, хотя и более небрежно относятся к открытости их тел, по сравнению со своими гореанскими сёстрами, вплоть до того, что повсеместно воздерживаются от ношения вуали, вряд ли сочли бы уместным купаться голышом перед мужчинами. Уж я так точно не пошла бы на такое. Это было бы просто невероятно. Но теперь я была на Горе, и, как правильно отметила Мила, мою шею окружал ошейник. Теперь я была носящим ошейник животным, ничем не отличающимся от других таких же, и могла быть куплена и продана как таковая. Порой я спрашивала себя, есть ли способ быть больше женщиной, или, если хотите, самкой, кроме как в ошейнике?
Хотя, конечно, с ношением ошейника связано много страхов и опасностей, но также есть и определенная свобода от наших собственных самоограничений. Разумеется, он избавляет нас от тысячи расстройств, страхов, лжи и конфликтов. У меня появилась понимание того, что война закончилась моим поражением, но проиграв, я победила. Я пришла к себе, в свой собственный дом, и не могла снова покинуть себя, даже если бы я очень этого захотела, но у меня и не было ни малейшего желания это делать. Я была лишена выбора, и не смогу быть ничем иным. Но я и сама выбрала бы для себя, быть лишённой выбора. Насколько свободной я теперь была! Теперь всё было реальным и естественным. Я была на своём месте, и я хотела быть там, поскольку здесь я была сомой собой и наслаждалась этим. Я полюбила быть рабыней. Это было то, чем я была! У нас есть наши чувства и эмоции, глубокие и глубинные чувства и эмоции. Интересно, в состоянии ли женщина познать такие чувства и эмоции, если она не знает, насколько она уязвима и беспомощна, если на ней нет ошейника? Они могут сделать с нами всё, что им понравится. А мы должны быть такими, какими мы нравимся им. Мы в ошейниках.
Насколько же мы беспомощны!
Но и мы не лишены оружия, каковым являются наши остроумие и красота. И это весьма мощное оружие. Возможно, это — одна из причин, по которым свободные женщины так нас ненавидят.
Несколько мужчины собрались на берегу и с интересом наблюдали за нами. Что поделать, мы были рабынями.
Мне вспомнился один мужчина, виденный мною очень давно, мужчина, в котором я каким-то образом, причём даже тогда, в далёком мире, разглядела своего господина. Я хорошо запомнила, как лежала у его ног в каком-то большом помещении, раздетая и связанная. Позже он оценивающе рассматривал меня перед торгами в Брундизиуме, а потом просто отвернулся и ушёл, оставив меня отделённую от него решёткой, движимое имущество, живой товар, чьё место в клетке. А с каким презрением он взирал на меня на причале корабельного лагеря! Как я его ненавидела! И я помнила, как Донна стояла на коленях около Генсериха и целовала его бедро, как красивое, любящее, послушное животное, которым она и была. Мне тоже понравилось бы стоять на коленях около его бедра, того господина, с которым я впервые повстречалась на далёкой планете, и точно так же выражать свою рабскую преданность, отчаянно надеясь, что не буду отброшена в сторону его раздражённой оплеухой.
Как великолепно, как замечательно иметь господина, служить ему, любить его!
Но у него не было ко мне никакого интереса.
Зато он был у других мужчин, и я это знала наверняка. Я не знала кто именно, Господин Генсерих или Господин Ясон, своей сандалией вынудил меня расставить колени, но кто-то из них ясно дал мне понять, что в их лагере я буду рабыней для удовольствий.
У нас тоже есть власть, наша красота, наше остроумие, наш интеллект, и мы можем использовать это в наших интересах. Точно так же, как могла бы использовать их свободная женщина. Но насколько ограниченной и связанной она была! Разве мы, обученные и практически полуголые в наших туниках, не в тысячу раз более желанны для мужчин, пусть и своим, животным способом, чем свободная женщина? Неужели она не понимает, что в войне привлекательности, рабыня далеко её превосходит? А когда разгорается огонь их мужественности, то разве не нас они ищут, разве не нас они покупают, предлагая цену на рынках, разве не нас они приковывают цепью к своей кровати? Мне было жаль, что тот господин, у которого не было ко мне никакого интереса, не мог в этот момент видеть меня.
Некоторые мужчины собрались на берегу, почему не было его?
Было бы приятно заставить его помучиться.
