Он сказал это совершенно невозмутимо, глядя на проплывающий мимо берег, сказал так, как говорят о потере фигур в игре. В Тиртае я ощущал ум и властность, а также рассудительность и безразличие в выборе средств для достижения цели. В некотором роде он был намного менее опасен для своих товарищей, чем какой-нибудь идеалист или фанатик, готовый пожертвовать армиями и континентами, чтобы следовать за лицом в облаках, за идеалами, которых он даже не понимает, за целью, ради достижения которой, приходится предать все мечты, с точки зрения которых, этой цели добивались. Идеалистам и фанатикам останется только проклинать неизбежные плоды своего успеха, когда они найдут в своих руках медь, которую они принимали за золото, неощутимую тень, которую он считали субстанцией, яркую иллюзию, бывшую для них реальностью. Вы думаете, они будут оплакивать крушение народов и государств, фургоны костей и озёра крови? Как бы ни так. Скорее это станет их личным горем, это себя они увидят невинной жертвой предполагаемой лжи и измены, которую, узрели, наконец-то, открыв глаза, для них это будет столь же очевидно, как край утеса, на который они пришли. Но Тиртай не был, ни идеалистом, ни фанатиком. Он хорошо знал, что такое баланс между целями и средствами, между ресурсами и их ограниченностью. Я был уверен, что он будет как пастух оберегать и кормить своих людей, но при этом будет готов и пожертвовать ими, когда такая необходимость возникнет, как мог бы пожертвовать фигурой тёмный игрок, озабоченный не только одной доской и победой на ней, но и большой игрой, иной игрой, той, в которую играют не на досках. Из таких как Тиртай получаются практичные командиры, чей подход к расходу людей и ресурсов будет рациональным, разумным и холодным. Я задавался вопросом, а не был ли Тиртай Ассасином. Ассасинов не ослепляет мечта. Они не обнажают своё оружие бездумно, ради справедливости, в опьянении, в гневе. Они просчитывают варианты, выжидают, и только тогда, когда всё будет готово, рисуют кинжал. Они не убивают за идеалы или мечты. Они убивают за монету.
Это было необъяснимо, но я пришёл в ярость, когда исчез первый корабль.
С какой стати? Какое мне до него было дело? Мне даже не было до конца ясно, чего ради меня понесло на север.
Ах да, два золотых статерия!
Порой, я спрашивал себя, кем я выглядел в глазах Тиртая? Я подозревал, что причина моего найма была не в быстроте клинка, не в остроте меча. Не за это он заплатил мне два статерия золотом. Интересно, как он понимал Торговцев, и как Работорговцев? Какой была его собственная каста? Был ли он и вправду Ассасином? Лично я не был. И я ему об этом сказал прямо. Поверил ли он мне? За кого он меня принимал? Я боялся, что он видел меня через призму себя, как будто глядя через тёмное стекло.
— Вон там, — указал Тиртай.
— Это — сигнал? — уточнил я.
— Похоже на то, судя по действиям капитана, — кивнул он.
— Вам что, не сообщили? — удивился я.
— Это место нашей высадки, — сказал Тиртай, проигнорировав мой вопрос.
— Это — своего рода флаг или вымпел, — заметил я, разглядывая узкую прямоугольную полосу ткани, какой я прежде никогда не видел.
— Это — знамя пани, — объяснил он.
Обычная военная эмблема боевого подразделения, армии или компании — металлический штандарт, водружённый на шест или древко. Посредством таких штандартов и их движений можно передавать команды. Они могут функционировать примерно так же как барабаны или военные горны. С другой стороны, с их помощью, если достаточно рассвело, можно проводить развёртывание войск в тишине. Бойцы не пожалеют жизни, защищая свои штандарты. Если генерал падёт, ожидается, что его штандартоносец останется с ним рядом. Порой войны начинались ради того, чтобы вернуть утерянный штандарт.
— Приготовиться к высадке, — громко, чтобы его услышали больше сотни мужчин, присутствовавших на судне, скомандовал Тиртай.
— Пойду я освобожу свою рабыню и выведу её на палубе, — сказал я.
