Когда-то Эверт видел дочь своей наследницей. Он думал, что она продолжит традицию, будет жить в его доме, ходить в его сараи, хозяйственные пристройки и по его лугам.
Будет ходить по саду, который разбила ее мать, в заляпанных грязью зеленых резиновых сапогах, такая же толстая, как мать, но в кожаном пальто и с косой, перекинутой через плечо.
Однако Беверли уже в детстве была совсем другой. Это пугало его.
Она росла, и вместе с ней росло то, другое. Она отличалась от него, отличалась от своей матери. Однажды он зашел в сарай, когда Беверли была совсем маленькой, лет восьми-девяти. Она сидела в пустой тележке на перевернутом ведре и, закрыв глаза, что-то пела. Она вся ушла в звук собственного голоса. Эверт хотел прикрикнуть, чтобы она прекратила дурачиться, но светлое выражение на детском личике смутило его. С этой минуты он знал: в дочери есть нечто, чего ему не понять. И он перестал разговаривать с ней. Едва он пытался что-нибудь сказать, слова пропадали.
Когда мать Беверли умерла, в усадьбе воцарилось полное молчание.
Беверли начала надолго уходить из дома, могла пропадать где-то часами, иногда – сутками. Полиция привозила ее домой из мест, в которые она не знала, как попала. Ее мог увести с собой кто угодно. Ей было достаточно, чтобы с ней ласково заговорили.
– Мне нечего ей сказать. Так откуда мне знать ее номер? – по-сконски грубовато, словно через силу проговорил он.
– Вы уверены, что…
– Стокгольмцы! Вечно вы ничего не понимаете, – оборвал он и повесил трубку.
Он посмотрел на свои пальцы, сжимавшие трубку, увидел кровь на костяшках, грязь под ногтями, в лунках ногтей, в каждой складке и трещинке. Медленно подошел к зеленому креслу, взял приложение к вечерней газете, стал читать. Вечером наверняка покажут передачу памяти Оссиана Валленберга. Потом газета упала на пол. Эверт зарыдал. Он вдруг вспомнил, как Беверли сидела на диване рядом с ним и хохотала над глупостями из «Золотой пятницы».
Сага Бауэр громко выругалась. Зажмурилась и несколько раз стукнула кулаком по рулю. Медленно напомнила себе, что должна собраться с мыслями и двигаться дальше, пока не поздно. Она настолько ушла в свои думы, что дернулась, когда зазвонил телефон.
– Это снова я, – сказала Анья. – Соединяю вас с Гербертом Саксеусом из больницы Сердца Святой Марии.
– Хорошо, а что…
– Доктор Саксеус наблюдал Беверли Андерссон те два года, что она оставалась в клинике.
– Спасибо…
Но Анья уже переключила Сагу на другую линию.
Сага ждала, слушая гудки. Клиника Сердца Святой Марии, думала она. Вспомнила, что клиника находится в Торсбю, к востоку от Стокгольма.
– Это Герберт, слушаю вас, – сказал ей в ухо приветливый голос.
– Здравствуйте. Меня зовут Сага Бауэр, я из полиции, комиссар Службы безопасности. Мне нужно связаться с девушкой, которая была вашей пациенткой. Беверли Андерссон.
В трубке стало тихо, потом доктор спросил:
– С ней все в порядке?
– Не знаю. Мне надо поговорить с ней. Дело срочное.
– Она живет у Акселя Риссена, который… Он ее неофициальный опекун.
– Значит, она живет у Риссена? – Сага тут же повернула ключ зажигания и тронула машину с места.
– Аксель Риссен выделил ей комнату, пока она не найдет другое жилье. Ей всего пятнадцать, но было бы ошибкой принуждать ее уехать домой.
Дорога была почти свободной, и Сага ехала быстро.
– Можно спросить, от чего лечили Беверли?
Доктор Саксеус тяжело вздохнул:
– Не знаю, насколько это интересно… Как врач я бы сказал, что у нее, когда она поступила к нам, были серьезные личностные расстройства, кластер В. – У него был приятный глубокий голос.
– Что это значит?
– Неважно. – Саксеус откашлялся. – Но если вы спросите меня просто как человека, то я отвечу, что Беверли здорова, здоровее большинства людей… Я знаю, что говорю банальности, но на самом деле больна не она.
– Болен мир.
– Верно, – вздохнул доктор.
Сага сказала «спасибо», закончила разговор и свернула на Вальхалласвеген. Спина была такая потная, что приклеивалась к спинке сиденья. Зазвонил телефон; Сага рванула мимо светофора возле стадиона «Олимпия» в тот момент, когда желтый сменился красным. Звонила Анья.
– Я подумала, что тоже могу поговорить с отцом Беверли, – сообщила она. – Классный дядька, только у него был неважный день – пришлось возиться с раненой коровой. Он сказал – «я ее утешал». Прежде вся его семья жила в этом доме. Теперь он остался в усадьбе один. Мы поговорили про «Удивительное путешествие Нильса Хольгерссона»[48], под конец он принес несколько писем от Беверли. Он их даже не распечатывал – представляете, какой упрямый. Беверли писала свой телефон в каждом письме.
Сага несколько раз сказала «спасибо», потом остановила машину возле дома Риссенов и набрала номер мобильного Беверли.
Гудок за гудком исчезали в пустоте. Солнечный туман стоял перед церковью. Сага почувствовала, как дрожит от напряжения; времени оставалось все меньше, Йона вот-вот окажется один на один с Рафаэлем Гуиди.
Прижимая телефон к уху, Сага подошла к двери Роберта Риссена и позвонила. Вдруг в телефоне щелкнуло и послышался слабый шорох.
