Комиссар нажал «отбой», одновременно поворачивая на Белльмансгатан.
– Я говорил с Даниэллой Рикардс, – пояснил он Саге.
– Что она сказала?
– Она думает, что через пару дней мы сможем допросить Пенелопу, но что сначала нужно подыскать ей новое жилье – Пенелопа отказывается оставаться в подземном помещении…
– Ничего более надежного у нас нет.
– Но она не хочет там оставаться.
– Придется объяснить ей, что в других местах ей жить опасно.
– Она это знает лучше нас.
Диса с Йоной сидели друг напротив друга за столиком в зале «Мосебакке Этаблисман»[41]. Солнечный свет широким потоком лился в зал через огромные окна, выходящие на Старый город, Шеппсхольмен[42] и искрящуюся воду. Салака с картофельным пюре и протертая с сахаром брусника уже были съедены, и теперь на столе стояли кружки с некрепким пивом. На небольшой эстраде сидел за черным роялем Роналд Браутигам, а Изабель ван Кёлен подняла правый локоть – смычок заканчивал движение по струнам.
Мелодия взвилась, звуки скрипки задрожали, дождались фортепианной партии, и пьеса закончилась громко, переливчато.
После концерта Йона с Дисой вышли из ресторана на площадь и остановились.
– Так что там с Паганини? – спросила Диса и поправила комиссару воротничок. – Ты опять говорил о Паганини.
Йона мягко поймал ее руку.
– Я просто хотел встретиться с тобой…
– Чтобы мы опять поругались из-за того, что ты не принимаешь лекарство?
– Нет, – серьезно ответил Йона.
– А ты пьешь таблетки?
– Скоро начну. – В голосе Йоны прозвучало нетерпение.
Диса ничего не сказала, просто посмотрела на него светло-зелеными глазами. Потом глубоко вздохнула и предложила:
– Давай пройдемся. Концерт был дивный. Музыка сливалась со светом, да так плавно. Я думала, что Паганини обычно играют… знаешь, с акробатической ловкостью и быстро… Как-то я слушала «Каприс номер пять» в Грёна-Лунд, играл Ингви Мальмстин.
Взявшись за руки, они прошли по набережной Слюссен и спустились к набережной Шеппсбрун. Йона спросил:
– Как по-твоему, можно по расположению пальцев на скрипке определить пьесу?
– В смысле – не слыша, что играют?
– По фотографии.
– Примерно можно, я думаю… зависит от того, насколько хорош музыкант.
– А насколько точно можно определить?
– Если это важно, я могу спросить Кая.
– Кая?
– Кая Самюэльссона, музыковеда. Я ходила с ним в школу вождения, но вообще знаю его через папу.
– Можешь позвонить прямо сейчас?
– Ладно. – Диса приподняла бровь. – Значит, ты хочешь, чтобы я позвонила ему прямо сейчас?
– Да.
Диса выпустила его руку, взяла телефон, полистала список контактов и позвонила профессору.
– Это Диса, – улыбаясь сказала она. – Я звоню посреди обеда?
Йона услышал оживленный мужской голос. После дежурной болтовни Диса спросила:
– Послушайте, у меня есть хороший друг, и он просил меня задать вам один вопрос.
Она посмеялась какой-то шутке, а потом перешла к делу:
– Можно ли определить, какие ноты играет скрипач… нет-нет… я хочу сказать – по положению пальцев.
Диса слушала ответ, наморщив лоб. Откуда-то из переулков Старого города донесся марш.
– Хорошо. Кай, знаете что, пусть лучше он сам поговорит с вами.
И Диса молча протянула телефон Йоне.
– Йона Линна.
– О котором Диса столько рассказывает, – весело подхватил Кай Самюэльссон.
– У скрипки всего четыре струны, – начал комиссар. – Вероятно, на них можно сыграть не так много нот…
– Что значит «сыграть»? – поинтересовался профессор.
– Самый низкий звук – на неприжатой струне соль, – спокойно сказал комиссар. – А есть ведь и самый высокий звук…
– Верно, – перебил профессор. – Французский ученый Мерсенн издал в 1636 году книгу «Универсальная гармония». В этой работе он пишет, что лучшие скрипачи способны сыграть на неприжатой струне почти октаву. Это означает, что диапазон возрастает от соль малой октавы до ми третьей октавы… что дает нам в общей сложности тридцать четыре звука на хроматической шкале.
– Тридцать четыре звука, – повторил Йона.
– Но если мы перейдем к музыке более близкой к нашему времени, – оживленно продолжил Самюэльссон, – то исполнение на неприжатой струне расширилось за счет новой аппликатуры… и еще при наших подсчетах следует учесть, что теперь скрипач может добраться до ля третьей октавы, так что хроматическая шкала разрастается до тридцати девяти звуков.
– Продолжайте, – попросил комиссар. Диса остановилась возле галереи, в витрине которой было выставлено несколько разрозненных неясных картин.
– А когда Рихард Штраус в 1904 году пересмотрел берлиозовский трактат об инструментовке, для оркестрового скрипача стала считаться максимально возможной четвертая октава. То есть сорок девять звуков.
Кай Самюэльссон посмеялся в трубку над выжидательным молчанием Йоны.
– До верхней границы очень далеко, – пояснил он. – К тому же сюда надо прибавить еще целый регистр флажолетов и четвертьтонов.
Комиссар с Дисой прошли мимо новенькой ладьи викингов у Дворцового причала и приближались к Королевскому саду.
– А на виолончели? – нетерпеливо перебил Йона.
– Пятьдесят восемь.
Диса нетерпеливо глянула на него и указала на кафе под открытым небом.
