— Я не хотела, — продолжила Аделаида, стараясь говорить ровно, — не хотела говорить тебе все это перед твоей смертью, но большего ты не заслуживаешь. После всего того зла, что ты совершил за свою жизнь, всех тех решений, что принял, ведомый твердой рукой темных сил…
Он не дал ей продолжить.
— Ты сейчас говоришь обо всех моих решениях в общем или же о своем случае в частности? — невозмутимо поинтересовался Хаэл, и Аделаида почувствовала, как вся безмятежность спадает с нее, как тонкое покрывало, и она остается обнаженной перед всеми своими страхами и переживаниями.
— Как бы то ни было, — сжимая от напряжения кулаки, произнесла она, пытаясь оставаться спокойной, — отныне ты уже не сможешь больше никому причинить боль.
— Но ты не переживай, — усмехнулся Хаэл, — это все равно ничего не изменит.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Аделаида, не решаясь приблизиться к решетке, хотя ее отец и сидел в темноте в нескольких метрах от нее, скованный по рукам и ногам.
— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, — отозвался Хаэл, блуждая взглядом по окружающим его глухим стенам. — Беспощадные жернова судьбы не остановят свой ход. Вам кажется, что, когда не станет меня, окружающая вас действительность снова превратится в прекрасное сказочное место. Этому далекому от идеала миру просто необходимо всегда иметь объект, на который можно повесить табличку с надписью «Виновен». Это достаточно действенный способ оправдать собственную неполноценность. Но лишь до поры до времени… Ведь добро и зло — настолько растяжимые понятия, что, когда одно начинает перетекать в другое, воцаряется полный хаос. Когда невозможно просто указать на кого-то пальцем и обвинить его во всех проблемах, становится действительно страшно. Потому что тогда начинаешь смотреть внутрь себя, и там оказывается дыра размером с непознаваемую первопричину бытия, и ее нельзя заполнить ничем, кроме иллюзорных надежд и стремлений. Когда меня не станет, — Хаэл поднял на нее глаза, и в них не было ни страха, ни раскаяния, — не сразу, через день, два, но вы поймете, что ваша дыра никуда не делась.
— Это всего лишь слова… — Аделаида мотнула головой, словно пытаясь сбросить с себя наваждение. —
— Я абсолютно безгрешен, милая моя дочь, — с усмешкой отозвался Хаэл. — На мне печать нашей божественной Матери. Я ведом ее пророчеством всю жизнь, от самого моего рождения.
Заметив качания головой, Хаэл переиначил все, что было им только что произнесено.
— Или нет, — сказал он. — Я всю жизнь следовал своим личным принципам и тому, что считал своим долгом. Шел по пути, который представлялся мне единственно верным. В том случае или ином я заранее окажусь не прав в ваших глазах. В чем же мой грех?
— Столько смертей на твоих руках…
— Как и на тысячах других.
— Невинных жизней.
— Здесь нет невинных. Здесь все виноваты с того момента, как появились на свет. Я уверен, что в глобальном смысле не добавил миру ни лишних страданий, ни лишних поводов для радости. А кому это удалось? Кроме богов?
Аделаиде внезапно захотелось закончить этот пустой разговор.
— Да посмотри хотя бы на своих южных лордов! На вашу элиту и знать! — крикнул Хаэл.
Она молчала, и он продолжал:
— Я не знаю, о чем говорят в дворцовых кулуарах. Но хочешь, я угадаю? Кто-то ратует за то, чтобы трон как можно скорее достался принцу Тристану, прямому наследнику Рауля. Другие так восхищены ненасильственной политикой Амадео, что ни в какую не хотят менять мудрого правителя на мальчишку с пушком на подбородке и огромными амбициями. А третьи… Я не знаю точно, но почти уверен, что даже на юге есть те, кто втайне желает посадить на престол короля Астеара, единственного наследника из рода императоров, правнука Великого Баюма, как он сам о себе говорит.
— Сам о себе говорит? — удивилась Аделаида. — Значит, ты в это не веришь?
— Я верю лишь в то, что Астеар недостоин занять императорский трон, вот и все.
Аделаида растерянно стояла возле решетки. Все, что сказал ей только что отец, было истиной. Несколько покушений уже было совершено на короля Амадео за последнее время, и никто до конца не понимал, было это действием северных лордов либо же южных, как не понимали и того, к чему приведет шаткий мир между двумя королевствами и чем закончатся попытки церкви сохранить трон за Амадео Кадмусом. Многие простолюдины так и вовсе поговаривали, что кровавая луна являлась свидетельством гнева Эйнхасад на людей за то, что те отвергли ее избранника Юстава ван Хальтера, заявившего свои права на престол как сын принца Фринтезы, единственного наследника Баюма, бежавшего на север после заточения в башне его проклятого богами отца.
— Аделаида, — окликнул ее Хаэл, видя, что та снимает со стены факел, собираясь уйти.
— Да, Хаэл, — она бросила на него усталый взгляд.
— Можно я попрошу тебя об одном одолжении?
— Ты можешь попробовать…
— Я прошу тебя присутствовать завтра на моей казни.
