Вернувшись в расположение штаба полка, сержант доложил о бое и потерях. Оказалось, что за время их отсутствия на этот участок леса немцы совершили авиационный налет. Еще дымились воронки от бомб, догорала техника, стонали раненые, среди которых суетились бойцы, помогая санинструкторам оказывать первую помощь. Буторин и Коган переглянулись. В горячке боя они слышали звуки моторов самолетов и далекие разрывы, но не думали, что немцы нанесли удар по штабу полка Кожевникова. Буторин бросился к землянке, в которой под охраной находился пленный диверсант. Но на ее месте зияла большая воронка, дымились расщепленные обгорелые бревна. Метрах в десяти валялся изогнутый ствол армейского карабина часового.
Подошел и молча встал рядом с оперативниками начальник штаба полка.
– Тут уж мы ничего поделать не могли, – угрюмо сказал он, кивнув на то место, где недавно находилась землянка. – Жаль, ценный был пленный.
– Павел Борисович, – вдруг с сомнением в голосе спросил Коган, – а вы уверены, что Дмитренко находился в землянке, когда туда угодила бомба?
– Разумеется, – пожал плечами майор. – Я хорошо помню часового на посту, когда пробегал мимо. А потом здесь начался сущий ад.
Начальник штаба ушел, а Коган продолжал стоять и осматриваться. Буторин вопросительно посмотрел на напарника. Потом на воронку, на развороченную землю, разбитую технику, обожженные деревья. И тут до него дошло то, что породило сомнения в голове бывшего следователя особого отдела НКВД. Он увидел изуродованное тело часового у деревьев. Других тел здесь не было, здесь в начале бомбежки не было личного состава. Окраина лагеря, пустые землянки в дневное время. Тело, скорее всего, принадлежало именно тому солдату, который стоял на посту возле землянки с пленным диверсантом.
– Ты хочешь сказать, Боря, что солдата отбросило бы в другую сторону взрывом бомбы, которая угодила в землянку? – спросил он Когана.
– Я думаю, что от солдата мало что осталось бы, если бы он находился на посту в момент попадания бомбы, – возразил Коган и указал рукой влево. – Скорее всего, часового убило и отбросило в сторону взрывом бомбы вон там, чуть левее. И то, что от Дмитренко ничего не осталось после попадания бомбы в землянку, еще не говорит о том, что он там во время бомбежки находился.
– Думаешь, успел сбежать во время налета?
– А черт его знает, – пожал Коган плечами. – На войне всякое бывает.
– Ладно, тогда пошли! – решительно сказал Буторин.
И они двинулись осматривать все вокруг места, где находили тела, фрагменты изуродованных тел, туда, где складывали раненых и убитых. Все приходилось осматривать самым тщательным образом, сравнивать, восстанавливать в памяти мельчайшие детали. Они провозились не менее двух часов и бросили свои поиски лишь тогда, когда убитых начали укладывать в общую братскую могилу. Удивительно, но механики успели до налета починить машину оперативников. И еще более удивительно, что она не пострадала во время налета. Правда, немного был помят капот упавшим обломком дерева и в нескольких местах осколками был пробит металл корпуса машины. Но она завелась сразу.
– Ну что, результат все тот же? – спросил Буторин Когана, садясь рядом с ним на переднее сиденье.
– Все тот же, – кивнул Борис. – Нет подтверждения, но нет и опровержения. Поэтому вопрос остается открытым. Приходится иметь это в виду, хотя я понимаю, что Дмитренко, скорее всего, погиб.
– Я тоже так думаю, – вздохнул Буторин. – Ладно, поехали! Сколько нам до Федоровских артскладов?
Ничто не предвещало беды. Хотя так думать на фронте вряд ли разумно. Тем более думать так тогда, в конце лета 1941 года, когда, обливаясь кровью, потеряв связь и управление, советские части дрались порой в полном окружении и гибли, но не оставляли своих позиций. Я не был армейским офицером, я до войны работал в разведуправлении, но все же определенные понятия о тактике боя у меня были. И я хорошо понимал, что зачастую окруженная часть могла сделать для фронта намного больше, чем находясь на линии фронта. Чтобы не оставлять у себя в тылу боеспособные окруженные части, немцы порой прекращали наступление или оттягивали дополнительные силы для окружения и уничтожения русских. Тем более каждая такая часть не просто сражалась в полном окружении, а пыталась прорваться к своим, рвалась к фронту, и тогда действия приобретали непредсказуемый характер. Правда, подразделения и целые воинские части при этом гибли полностью. Но такова была обстановка страшного и неимоверно тяжелого 41-го года.
