Внезапно я подумала о том, что не видела, где в этой квартире дверь на кухню. Наверное, на эту мысль меня натолкнуло ощущение, что я хочу кофе. Я бы не стала варить себе кофе в квартире убитого, но вот осмотреть ее нужно было обязательно. Часто люди оставляют себе пометки, прикрепляя их магнитами к холодильнику. Да и по тому, какие продукты куплены, можно составить определенное мнение о привычках человека. Я не могла представить себе Александрова стоящим у плиты, его образу больше походил ресторан и бокал вина. Но кто знает?
– Кирь, ты тут еще посмотри, а я найду кухню, – обратилась я к подполковнику, направляясь к двери.
– Решила подкрепиться? – бросил он через плечо, продолжая изучать блокнот.
– А у тебя не только прекрасный слух, но и острый ум, – отшутилась я.
Выйдя в заваленный нотами зал, я огляделась и увидела, что, действительно, коридор на кухню начинался почти сразу после входа в квартиру. По-видимому, мы не обратили на него внимания, когда зашли, – зал казался более многообещающим.
Коридор был совсем короткий, пару метров в длину. По правую руку располагалась дверь в ванную, а на левой стене висело еще три пейзажа, по стилю очень напоминающие ту картину, что мы видели у убитого над кроватью. Такие же яркие цвета и четко выделяющиеся мазки.
Сама кухня была небольшой. Угловой гарнитур в спокойных тонах, маленький стол со столешницей «под мрамор» и холодильник. На плите не было забытой еды, а открыв холодильник, я увидела, что и там ее немного. Бутылка молока, вода, полузасохший кусок сыра и больше ничего. По-видимому, Александров себе не готовил, предпочитая питаться в ресторанах и кафе.
Мой взгляд, естественно, привлекла кофемашина, но рассудительность и чувство такта удержали меня от желания ей воспользоваться. Придется страдать без кофе, пока мы отсюда не выйдем. А вот две забытые на столе чашки не могли меня не заинтересовать. В одной, по-видимому, был кофе – на дне остался осадок, а во второй его не было, но донышко чашки было светло-коричневым. Возможно, из нее пили чай. В любом случае в последний свой день Александров тут был не один. Неизвестно, конечно, утром, днем или вечером, но это все равно была за-цепка.
– Кирь… – окликнула я подполковника из кухни.
– Да, он был тут не один. – Владимир как раз заходил в кухню.
Умные мысли приходят в светлые головы одновременно.
– Какие доказательства? У меня вот – две оставленные чашки с разными напитками. – Я указала на них рукой.
– А у меня два разных почерка в блокноте, а еще – два пустых ящика в прикроватной тумбочке.
Я нахмурилась и посмотрела на Кирьянова:
– И что?
– А то, – тон подполковника стал почти наставительным, – что в них не просто ничего нет, а… нет даже пыли. Если бы в них до этого ничего не хранили, то пыль бы набралась. А так – из них как будто все вытащили всего пару дней назад.
Смысл в этом был. Я задумалась. Нам нужно было найти кого-то, кто знал Александрова лично, чтобы прояснить вопросы, связанные с его образом жизни, привычками и пристрастиями. И кто был этот второй человек в квартире? Мужчина или женщина? Жил ли он здесь – или лишь пришел к музыканту в гости?
– Ты сказал про разный почерк в блокноте – дай мне взглянуть, – попросила я.
– Держи. – Кирьянов протянул мне записную книжку. – Страницы до десятой почерк один, а потом начинает появляться второй. Не знаю, какой из них чей.
Я открыла первые страницы. Почерк был мелким, с несоразмерно большими верхними и нижними элементами таких букв, как «в», «б», «д», «р» и «у». Мне это чем-то напомнило почерк представителей высокого общества в фильмах об эпохе XVII–XVIII веков. Наверное, я бы даже назвала его элегантным, но вот понятным – с большой натяжкой. И действительно, спустя десять-пятнадцать страниц появился другой почерк. Более крупный, округлый и в то же время не такой выверенный и отточенный. Строчки то и дело норовили опуститься вниз, а буквы меняли свой размер. Я не была графологом, но даже мне было понятно, что обладатель второго почерка являлся человеком не сильно уравновешенным, а его самооценка оставляла желать лучшего.
Как правильно заметил Кирьянов, мы не знали, чей почерк был первым, а чей – вторым. Принимая во внимание стереотипы о творческих людях, Александров мог – и даже должен – быть неуравновешенным. Разбросанные повсюду нотные листы это отчасти подтверждали. История знает много примеров, когда гениальный творческий человек обладал какими-то особенностями в восприятии окружающего мира и коммуникации.
Из размышлений меня выдернул голос Кирьянова.
– Надо выяснить, кто с ним жил и как давно, – сказал он. – Чашку мог и гость забыть, а вот заметки в блокноте он вряд ли бы делал.
– Согласна. Начнем с того, что опросим соседей.
– Для этого, – Кирьянов махнул рукой в сторону выхода, – у меня специально обученные люди есть. Или ты хочешь сама?
У меня не было сомнений в квалификации сотрудников, которых подполковник бы отрядил для выполнения этой задачи, но все же лучше я сама послушаю ответы и посмотрю на реакцию соседей.
– Я пройдусь по соседям, – покачала я головой.
– Ну смотри.
