Концертмейстер полностью

Вера Прозорова, как всегда, красовалась, что-то с увлечением рассказывала о своих друзьях Рихтере и Пастернаке, о муже её тёти Генрихе Нейгаузе, о том, как она недавно была в Переделкино у Пастернаков и как там всё по-другому, не так, как везде. То, что её не слишком внимательно слушали, не сбивало её с толку. Она вещала с неоскудевающим энтузиазмом. Уже под утро в комнату к Гудковым ворвался пьяный сосед-инвалид и покусился на то, чтобы поцеловать Прозорову в губы. Хама выталкивали всей компанией.

Он кланялся и извинялся.

Как только загрохотали по Москве трамваи, вернулись на маршруты троллейбусы и автобусы, загудели поезда метро и зашипели электрички, гости разошлись.

В таком составе эта компания собиралась на Борисоглебском в последний раз.

Ленинград для Арсения в первые месяцы обернулся катастрофой. Всё окружавшее удручало. Особенно огромная, нежилая и отталкивающая квартира родителей отца. Каждая вещь в ней словно говорила: здесь жили люди, а потом умерли. Отец до последнего дня убеждал Арсения не переезжать с ним в Ленинград. Его-то позвали на работу в Пушкинский Дом, а как же Арсений бросит учёбу в Гнесинском институте?

Но решение сына не подлежало пересмотру.

Отца одного он не оставит.

Во время зимних студенческих каникул 1975 года Олег и Арсений Храповицкие перебрались в Питер. Позади у них было полтора года ада. Впереди – неизвестность. Пока ужас нарастал, крохотная надежда на то, что он всё же исчезнет, не умирала. Теперь кошмар перерос во что-то цельное, неизменяемое, почти привычное, застрял огромным осколком в сознании, бесконечно раня. Арсению оформили перевод в Ленинградскую консерваторию, и со второго семестра третьего курса он стал студентом молодого педагога Семёна Михнова. Своей проблемой с выступлениями на сцене он поделился с наставником сразу. Тот сперва принял это за нелепый каприз, попробовал заставить студента преодолеть себя, но быстро бросил эти попытки, натолкнувшись на нечто для себя необъяснимое.

Экзамены и зачёты Арсений сдавал в классе. Ему делали исключение.

Никакой сцены, никакого намёка на публику. Только комиссия. И то… за дверью. Педагоги кафедры и сами не могли себе объяснить, как они позволили Михнову уговорить их на такое.

Весной 1975 года Ленинград наконец подпустил к себе Арсения, разрешил ему открыть свои кладовые и снисходительно наблюдал, как он удивлён их содержимым. Своеобразный курс молодого бойца закончился. Они с отцом словно выбирались из болота, медленно, шаг за шагом, боясь резких движений и в то же время чуя смертельную опасность промедления.

Старший Храповицкий обрёл почву под ногами раньше и помог обрести её сыну.

Может ли отец стать девятнадцатилетнему юноше и отцом и матерью сразу? Наверное, нет. Но у Олега Александровича получилось нечто большее. Он сумел так подстроиться под взрослеющего сына, что тот ощущал себя постоянно в безопасности, при этом абсолютно не тяготясь опекой. Да и не было никакой опеки. Была только отцовская и сыновняя любовь и острое и отчаянное осознание того, что надо держаться.

Из библиотеки Пушкинского Дома Олег Александрович регулярно приносил поэтические книги, и Арсений зачитывался ими.

Изначально, при первом осознании сложности мира, для Арсения вера в искусство существовала неотделимо от веры в жизнь. Разрыв отца с матерью, да ещё такой безжалостный с материнской стороны, подточил в Арсении обе веры. Дошло до того, что в первый месяц их ленинградской жизни он однажды за ужином признался отцу, что, скорее всего, бросит учёбу, поскольку разочаровался в профессии музыканта. Чем раньше это произойдёт, тем лучше, говорил он отцу так, будто речь шла о чём-то совсем обыкновенном. Олег Александрович пришёл в ужас от услышанного. Но в спор с сыном сразу не вступил. Понял, что надо подождать. Здравый смысл и талант рано или поздно перевесят временное малодушие. Видимо, расчёт оправдался. Время шло, а Арсений к этой теме больше не возвращался.