В ту ночь я думала о них, о том, что, в сущности, они знают обо мне немного, но это не имеет значения при моей хватке. Хватке ради общего дела, потому что, несмотря на все, они же есть, существуют, мне есть куда возвращаться. И благодаря этой общности мне не надо убегать в огонь, поскольку они встали между мной и тем кратером, и я не буду сгорать безвольно в центров стремительной центрифуге. Я же их часть, просто я член сообщества, где все с одинаковым зрением и слухом, где люди с определенной, но без дефиниций, чертой современности, же людей, в чем на меня похожих? Этого я не знаю, может быть, это лишь соединит каких ельная ткань всего организма в целом, его молодости, все еще регенерируемой. Я серая клетка в этом совокупном мозге, который не делит, а умножает опыт, познание, а также, наверное, и личностную мудрость. Я думаю, что это разбег для партии, чтобы она прыгнула в еще не вычисленный век. Это ее сила. Может быть, поэтому она вылечила и меня от заурядного одиночества. Потому что, идя в отряде, близко друг к другу, с неродными тебе, но зато с теми, кто связан общим наследием, я покинула свое место в комфортабельном отшельничестве, а ведь не было мне ни голодно, ни холодно, росла, чтобы вступить во владение, — только вот все это стояло на окаменелости и грозило пересохнуть. Просто выгореть изнутри, к чему мы великолепно ухитряемся приспособиться и уже даже не знаем, очень скоро не сознаем, что в нас действительно умерло.
Теперь уже не много осталось в моем плане этих нескольких дней, как я их обрисовывала, хотя первоначальный набросок пустил ростки в боковые ответвления. Конечно, происходило это не без моего ведома и согласия на всякие разветвления, так как в начале работы над книгой я совершенно не сознавала, что и в каком объеме займет в ней потом место. Но так бывает, ничего тут нет от стихии, которая самовольно уносит изумленного автора, потому что всегда, садясь писать, мы соглашаемся на обходные, непредвидимые маневры, а также на автономное течение текста, который часто ведет нас за руку. Потом бывают приступы злости на себя и даже немного крика, что автор слишком уж увлекся, подвергнув книгу испытанию на бессвязность; что же, все верно, но таков уж закон нашего ремесла и подобных ему: если уж человек путается, опасаясь свободных ассоциаций и ловушек алогизмов, то потом непременно все будет всклокочено, и целое, непонятно почему, хромает, иррационально тянутся все эти ответвления в сторону срыва намерений, в нечто чахлое и прилизанное — и все вроде как надо, на чужой взгляд книга может быть даже безупречной, и кто-то шлепнет на нее знак качества. Крепко, значит, закручено, и только кто-то, кто выпустил ее из себя на полки ради собственной потребности, знает, что произвел уродину, чуждую ему и тому, что он задумал внутри себя, опрометчиво понадеявшись, по-писательски «уповая» на ее самостоятельное существование.
Здесь я пошла только на риск беспорядка, поскольку в эту свалку — как уже говорилось, таков мой рабочий подзаголовок, дающий направление, — нашвыряла всего понемногу и не смогла бы добраться до финала, до этого вот места, к которому сейчас приступаю, если бы вдруг не стала педантичной. Что ж делать, пусть так и остается, ничего я в этой осыпи из себя перелопачивать не буду, так как это не роман и не какая-нибудь выдумка на основе неправдивого воображения, не интересуют меня никакие конструкции и напряженность действия, свободна я от них, нет ничего в этой книге, кроме одного-единственного события, — ничего больше происходить не должно. И вот пришел день событий, нанизанных в строгой последовательности, вот они, четки моментов, которые я буду перебирать, творя этот четверг, вразумительно для посторонних; но вот какое у меня опасение, когда я начинаю этот ритуал, многодневное и двусмысленное опасение, так что я заперла текст в ящик, чтобы не видеть, не знать именно того, что сейчас должна придать фактам обычный порядок в ряду, усилить их темп, подхлестнуть их хлыстом времени, как коня, который не хочет взять последнего препятствия. Подспорьем для памяти будут мне служить почти находившиеся доселе в небрежении беглые заметки, потому что уже не время предаваться всяким всплескам отклонений.
Итак.
Пять утра, еще осенняя ночь, но в больнице уже начинается день. Входят санитарки со швабрами, они отнюдь не считают, что больные должны похрапывать, когда они давно, словно выброшенные из глубины, снулые рыбы, оставили ночь в доме, в трамвайной дреме, в постоянном недосыпе.
Они врываются в палату, как пехотная цепь, идущая в атаку, больные, вмиг очухавшись, лежат будто по стойке «смирно», а у победительниц мстительные глаза, команды их непререкаемы, даже людская боль приободряется от этого урагана швабр, от этих ведер с водой, тазов для омовений, которые с лязгом падают возле коек — последних окопов обороны тех немногих, которые хотели бы оставаться безразличными к агрессии, огражденные страданием.