На меня надевают шапочку, похожую на кастрюлю, она твердая и слишком плоская, чтобы затолкать в нее волосы. И я помогаю в этом сестрам, даже волос у меня уже нет. Я вся дрожу, мне все холоднее и холоднее, зубы лязгают, вода эта уже ледяная и бежит все быстрее, кто-то снова укрывает меня одеялом, может быть, оно и мягкое и теплое, как доброжелательное присутствие, но не преграждает потока холода, потому что водопад увлек меня всю целиком и я лечу вместе с потоком, в конец всего. Оттуда я вижу над собою лицо «моего» врача, потому что узнаю глаза, только глаза в очках над маской, он смотрит и молчит, говорить уже нечего, потом исчезает за моим плечом, там, где на отдалении я слышу мужские голоса, не то два, не то три, обычные голоса спокойных людей, прежде чем они примутся за работу. Это наверняка врачи, пискнул кран, плеск воды, вот они моют руки, это длится долго, все время, пока вокруг меня идет хоровод приготовлений, теперь уже иной состав, две фигуры, кажется, тоже женщины, об этом я догадываюсь по их размерам, а иначе как их можно различить в этих монашеских обрядовых одеяниях? Одна спрашивает: «Которая грудь?» Левая, говорю я, вернее, только поворачиваю голову в ту сторону. Наверное, поэтому справа ставят высокое сооружение с банками, от них резиновые трубки, мне знакомо это сооружение, точно такой же прибор для капельного вливания стоит там, над больной, доживающей у окна, на фоне круговращения дня и ночи, а здесь день еще не начался, все еще голубые сумерки, пока стеклянное солнце, что висит надо мной, мертво. Может быть, где-то есть окно, но я его не вижу, часы у меня отобрали, время только в людях, что кружат вокруг, сейчас я циферблат, и тоже указываю им необходимые сроки.
Спешка нарастает, когда смолкают те, наверное, уже готовы. Один из них становится в головах, это, конечно же, анестезиолог, над самым своим лбом я вижу его лоб, тоже над плотно укрытым лицом, и понимаю, что это последние мгновения. Справа, у стояка, те две женщины. Пожалуй, я высоко пошла в подборе ассистентов, потому что делать внутривенное вливание не всякий имеет право, все пока что происходит возле моего правого плеча, чтобы дать место слева, как я полагаю, самым главным, хотя я ни о чем не думаю, только ловлю то, что происходит; а ведь я слышу этих ассистирующих сестер, их слова, указание: «Иглу надо укреплять вот так. Нет, не так, вот здесь». И хотя я уже только жду, еще красный свет страха, тревога за свою жизнь: «Неужели кто-то учится на мне? А если ошибется?» Потом укол, искра в кожу, где-то возле локтя — и темнота, неожиданная, сразу, без вздоха.
Может быть, вот так выглядит смерть, может быть, это то самое ничто, в которое мы верим, но ведь — хоть меня и не было — я существовала и дальше, в какой-то разновидности сознания. Это не была ни пустота обморока, ни глубокий сон, равнодушный покой прерванных ощущений, разорванной полосы бодрствования, которую утренней порой вновь надо скрепить в одно целое. Это не был ни сон, ни пустота небытия, только большая, безбрежная тоска, в которую меня погрузили. Тоска не мертвая или застывающая, а все более чувствительные удары ее, борение с чем-то и полнейшая невозможность защищаться, видимо угнетающая душу, потому что она во мне еще осталась. Неотвратимость несчастья, никаких образов, так не бывает во сне; вся эта тягостность в каких-то потусторонних масштабах, все непохоже на ночные страсти, которые навещают нас в веренице кошмаров, с которыми мы все же, благодаря их повторяемости, успели освоиться, благодаря какой-то глубоко сидящей уверенности, что через минуту наступит пробуждение и облегчение, через минуту, через час-два, когда действительно очень этого захочешь. Это была точка на самом дне естества, поскольку она была чистая, однородная и без крупицы надежды. Вот так наверняка праведники понимают ад, чтобы такое вот видение потом растолковывать простакам, как возмездие. Я побывала в этом аду и знаю, что это такое. Меня в него низвергли, хотя я не знаю, как долго длились мои муки.