Поехала она вниз на следующий день. Я видела это повторение себя: ожидание, пятна на лице, укол, тем же движением сорвала лифчик. Думает ли то же, что и я вчера, и каждая ли женщина об этом тогда думает? Но ничего по ней не видно, молчаливая и готовая. Это правда, не много мы видим в другом человеке, основательно упрятываем эту правду. Привезли ее спустя два часа с лишним. Значит все. Желтая и бесчувственная, подле нее ставят дренаж, в нем булькает вода, резиновые трубки из крана к груди, это промывают ткань, место, оставшееся от груди: железа склонна к выделениям. И снова адъюнкт осматривает ее, прослушивает, усаживает, как куклу, голова у нее тяжело падает; я смотрю на нее, вот так могло быть и со мной. Потом доктор К. садится на корточки подле ее банки, что-то проверяет, он зол, кричит сестре, чтобы подала проходимую иглу и ведро горячей воды; легкая сумятица, сестры усердно порхают, это же понятно, начальник высокого ранга, не какой-нибудь практикант. И еще несколько раз я наблюдаю адъюнкта в разных нетипичных ситуациях и в разное время суток. Прощаясь, я неуклюже говорю ему, как точно больные обо всем знают, чтобы и он тоже знал. Он удивлен, не хочет этого слушать — и тут же убегает в свой контрольный рейд, невысокий, худой, как будто его выжгла изнутри неустанная спешка.
Но перед этим я еще завтракаю, я почти голодна, и потом выхожу в коридор выкурить привычную сигарету. Но докурить ее не удается. Качели стен, тошнота от этого качанья, кто-то хватает меня и тащит в постель. И сразу возле меня два врача, прежде чем я успела открыть глаза. Щупают пульс, что-то мне назначают, суровые такие, отчитывают: «Да вы что вытворяете?» — но тут ко мне возвращается обычное состояние, а женщины, как только врачи уходят, начинают ворчать, что я ужасно себя веду.
Обход. Во главе профессор, за ним большая группа врачей. Сейчас все больные уложены без всяких разговоров, палата проветрена, постель разглажена, остановка возле каждой койки, краткая консультация, лечащий врач отчитывается за человека, лежащего за отвалом кровати. Когда настает моя очередь, я спрашиваю после их беседы, когда могу пойти домой. «Скоро». И чья-то шутка с той стороны: «Вы удобная пациентка, с вами и возиться не стоит». И я выпаливаю: «Так, может быть, завтра?» — просто так говорю. И слышу: «Не исключено. Будете являться к нам на перевязки, в амбулаторию, а так…»
Первую ночь после операции я проспала каменным сном, ну и, разумеется, в этом мне помогли. Утром боль снова определилась, ноет далеко за пределами этого небольшого, в несколько сантиметров, шва. Повязка слева темная и липкая. Сильно запачканная рубашка, точно меня ранили в сердце — и вот я обильно кровоточу этой розовой, текучей сывороткой.
Первая перевязка. Доктор М. снимает тампон, накладывает марлю, укрепляет ее слои и говорит: «Повезло вам. Мы-то знаем, ах, как вам повезло». Но я уже не хочу этого слушать и спрашиваю, надо ли приходить сюда еще раз, только раз, чтобы снять швы, после выписки. Он говорит: «Возможно, по-разному заживает. Не требуйте слишком многого». А я уже чувствую себя дурой, оттого что воспринимаю теперь всю историю, витая в облаках; но не стану же я что-то объяснять этому человеку, призванному даровать жизнь, он же понимает, что это как раз великолепная забывчивость, присущая самой жизни.
Несколько звонков, подготовка возвращения домой.
Я возвращаюсь в палату по коридору, который мне знаком во всех деталях, навсегда, как собственное место нового рождения. Прохожу мимо приоткрытой двери одиночки. За нею, в измятых подушках, кто-то, как будто женщина, рот залеплен, нос залеплен, трубки к лицу тянутся, только это и видно. И плач, высокий, тонкий, нет, не этой, недвижной; прерывистое завывание, как будто не эта вот страдает, а та, что отсюда не видна. А старшая сестра, прежде чем я вхожу к себе, выводит из двери, за плечи, деревенскую бабусю, как я ее определяю, и увлекает ее, клянущую кого-то во весь голос, на лестничную площадку, где есть стулья, но нет нас. А спустя несколько часов до нас, неизвестно как, доходит весть шепотом, из уст в уста, по взволнованной цепочке, что агония в одиночке кончилась. И эту самую, из семьи покойной, что приехала специально в Варшаву, туда не хотят впустить. И снова дверь запломбирована, а сестра делает кому-то укол, и вся она какая-то раздраженная, не хочет отвечать на вопросы. Но мы и так знаем, что это была щитовидка, злокачественная, это здесь знают все. Перепуганные глаза нашей соседки, длинноногой и стройной, с неопределенным диагнозом, а может быть, и сходным, которая ждет дополнительных анализов. Сейчас она призывает нас в свидетели: ведь никто же не заверил ее, что и ее не будут резать! И качает в нехорошем предчувствии головой на высокой шее, по которой ничего не видно.