Вечером обычное движение на променаде, в глубине гудит телевизор, в голубоватых проблесках, это почти тот же цвет; так уже во мне и останется это совпадение холода и мрака, когда человек упадает в трагедию. Но отсюда где-то есть выход, это обычный холод. Приоткрытое окно фильтрует запах влажной коры и сырой листвы, проникающий в наши легкие; глянув утром в окно, мы увидели корочку инея на изломах стены, отделившей нас от всех остальных. Этот стеклянистый, острый мел на поверхности означал дополнительное отдаление пространства, словно битое стекло на стене, ведь караульные, невзначай, могут слишком уж тронуться судьбой узников. А может быть просто эта ночь уже объявила о приходе зимы? Зимы для других, здесь безразличной?
А сейчас людей собрала к себе отдушина в мир, они торжественно смотрят в нее, а там доказывают что-то лица, вовсе о нас не подозревающие, что-то обозначают притопы и прихлопы машин, панорама сельских пейзажей и всякой пахоты, а также подкинутые для приправы кусочки развлечений и вроде бы культуры. А мы сидим, как в красном уголке, глаза в одну точку, порой кто-то бросит свой личный комментарий, но остальные этого не любят, жужжат требовательно, как потревоженные насекомые, предпочитают глотать то, что им дают в готовом виде, в упаковке, не нарушаемой собственным мышлением, на этом базаре с товарами из первых рук. Я тоже сижу, что-то ловлю взглядом, и все; грудь пульсирует, в плечо отдает, но я с ними, поскольку уже могу сидеть.
Запах трубки, приятный, какой-то рефлекторный запах. Но это совершенно молодой человек, что-то вроде студента, я, кажется, его уже видала; сейчас он смотрит на нас, ведь мы же женщины. Но условность эта горькая, я ведь знаю, ощущаю себя, и этих вокруг себя вижу такими взъерошенными — но здесь все относительно иначе, это первое, необходимое условие, при котором можно смириться с этими стенами. Юноша с трубкой смотрит все же как мужчина, он из той палаты, где белокровие и гемофилия. Пока что он еще целый, даже функционирует, не знаю, знает ли он, что с ним и когда отсюда выйдет. И выйдет ли? Что там говорила красивая дама в полночь, что я не могу сейчас связать, потому что тогда не слушала? Но пока что юноша с трубкой смотрит на женщин в упор, так они нас оценивают в любом месте, с большим желанием, например, во время отпуска или в обстановке общего рассеяния, где люди близки друг другу, но еще незнакомы, хотя явно уже склонны к будущим, интригующим вариантам взаимоотношений полов, к голосу пола.
И беглая мысль, что вот я его вижу, что вот вновь слежу за собой; это многоговорящий сигнал, первый шаг на дороге к возвращению, ты старуха, думаю я снисходительно, ты мой враг и друг до самого конца!
Следующая перевязка. Уже куда проще, и грудь меньше болит; так что, послушно лежа в той памятной перевязочной палате, я веду разговор с доктором М. Он уже пробуждает во мне журналистский дух, а врач, не слишком занятый своим делом, уделяет мне информацию, вроде как интервью дает. В блокноте у меня записано, конечно, не прямо так записывала, лежа на столе, вытянутая, как рыба.
— Не отступаемся, боремся, часто отдаляем конец. На то мы и есть. Дарим этим людям, изрезанным, часто искалеченным, восемь-десять лет дополнительной жизни.
— Это много.
— Конечно, это может быть целая вторая жизнь.
— Всегда столько?
— Не всегда. Но даже несколько месяцев что-то значат. Мы делаем много, не всегда можно победить неизвестное. Но мы делаем все, на что способна сейчас наука. Теперь многое иначе, чем было.
— Но ведь радикального средства нет.
— Это верно, часто нет гарантии полного спасения. Но новообразования у женщин, рано обнаруженные, как правило, излечимы. Да, большой процент.
— Значит, мы, женщины, обеспечиваем вам утешительную статистику? — спрашиваю я таким тоном, словно это он виноват, что у нас есть какой-то там шанс, а медицина стрижет на этом купоны, может козырять, внушая кому-то надежду. В чем смысл этой претензии? Видимо, я и впрямь неплохо себя чувствую и пора отсюда убираться.
— Конечно, женщины дают куда больший процент излечения, впрочем, это зафиксировано и в общем плане. Мы же не стоим на месте. А сейчас прошу вас надеть лифчик, чтобы шов лучше держался. И не так будет болеть.
Так он выпроваживает меня, уже далекий за темными стеклами. Бросает сестре чье-то имя, сейчас время осмотров, самое оживление в этом кабинете.