И голос: «Ну вот и все». Кажется, еще там, в операционной. И вновь перерыв, недолгий, не такой, будто я ждала чего-то, а как будто кто-то настойчиво призывал меня к себе. Я записала: «Я открываю глаза в этом большом дневном пространстве. Надо мною стоит человек, в тот момент я его не узнаю, его не разглядеть из-за слишком яркого света. Он только контур, фрагмент света. В и ж у только его слова: «Все в порядке, это была фиброма, мы ее удалили». А я хочу знать еще что-то, ничто еще не кончилось, я хочу знать, это-то я уже усвоила: будут ли дальнейшие исследования или это уже точно установлено? Человек виден уже отчетливее, вот его лицо без маски, без ничего, открытое для моего дознания. Он говорит: «Совершенно точно. Операция была небольшая». «Не знаю, облегчение ли это» — так я записала. А потом, в тот же самый день, когда действительно начала приходить в себя, появились непонятные фразы: «Кто я есть, что мне теперь осталось? Чувствую огромную усталость. Отдохнуть. Эта мысль — единственный мой эгоцентр, главная потребность. И ничего, кроме этого, почти ничего. Отдых — это счастье. Усталость сильнее счастья».
Я поднимаю голову, смотрю на то, что снова со мною, как раньше. Глаза женщин — это сама правда, потому что я вижу в них мое спасение.
Потом они говорили мне, что я вернулась спустя семьдесят минут, занявших всю операцию. Они всегда считают, это о чем-то говорит. Отнимают грудь два с лишним часа, начиная с отъезда из палаты.
Говорят, что я вернулась с открытыми глазами, точно никогда не спала. Но я этого не помню. Разговор с человеком в белом был уже позже, когда я лежала на своей койке, в своем белье, Так что они знали раньше меня, что было там внизу. А теперь те, что могут, дают мне понять, что им это не безразлично. А красотка, с которой была ночная беседа, первая при моем появлении спросила врача: «Грудь осталась?» — «И подбородок у меня трясся, глупо так выглядело».
Людская благожелательность.
Только боль слева.
Вот и обед. Мне один горький чай. Глотаю с трудом, горло — сплошная рана. Они и про это знают: слизистая у меня содрана после интубации. Интубация: третья степень наркоза, когда вытягивают язык, чтобы войти с трубкой в дыхательное горло. Это применяется при длительных операциях, в качестве гарантии самого глубокого усыпления после всех предварительных обезболиваний. «Поболит и перестанет, — говорят они. — Так донимает?»
Физиологическая реакция: хочу встать, не хочу утку. Снова протест: «Вы этим не шутите, мы сестру позовем!» Но я знаю, что сейчас могу себе позволить. И экспедиция в коридор, с сестрой, которая меня поддерживает, обхватив за пояс. Вот как я выгляжу: сгорбленная, волочу ноги, руки поддерживают повязку, воздух как студень, рот как у рыбы, которую вынули из той воды. Прошло не более трех часов.
Время, словно антиматерия, лишено признаков, уже сумерки; слышен телевизор, я лежу, дремлю, появляются посетители. Люди к людям, а я лежу одна, потому что так решила. Нет, не одна. Приходит пани Марыся, я кажется сразу ей доложила: «Пани Марыся, грудь цела!» Не знаю почему, рот ее кривится, а ведь делает вид, будто ничего, почти веселая. Потом приходит Алина и вежливо говорит, что я выгляжу как обычно. Вообще-то она вежливая, но тут уж от доброты — и пришла сразу же, и лжет.
Ванда тоже помнила. Звонила в регистратуру, там ей сказали, что сегодня меня оперируют. Так что потом появилась с цветами и гостинцами, но внизу ей авторитетно заявили, что в отделении меня нет. Ее охватила минутная паника, а вдруг да без всякого шума меня ликвидировали на столе! И ко мне не проникла. А апельсины оставила тому, кто все знал лучше: в будке швейцару. Цветы же унесла назад, словно чествуя меня замогильно.
Адъюнкт К. Я вижу его очень часто. Подвижный, почти галопом проносится по палатам, это уже мои вторые сутки, а он как будто и не выходил отсюда. Сейчас, почти ночью, его разговор с женщиной на грани риска. Она решила согласиться на операцию, все же больше надежды. Это решение всей семьи, она говорит об этом так, как будто ей уже легче.