Вот и настал миг твоего личного дела и внешней затерянности, потому что перепутала я лестничные клетки, стучала в какие-то двери с железными накладками, звонила в другие какие-то, которые вечером никому не отпирают, с какими-то фирменными знаками и совершенно безмолвные. Дважды сбегала во двор, в лабиринт ларьков с ширпотребом в витринах, проходили минуты, ни следа дворника и столько всяких лестниц, свивающихся в башню, куда же идти? Кого призывать? А всего-то и надо было из ворот направо, совершенно просто, только вот ворот здесь несколько, об этом и из подумаешь, так как только одни из них правильные, только ими и пользуются повседневно. Нет, не уйду, не могу уйти, не уходят оттуда, где должны произнести приговор, только потому, что помещение не понравилось. Для того и был этот день, для того и этот вечер, чтобы предстать перед человеком, которому я надоедаю, которому я испортила отдых и который должен мне сказать, чтобы я пошла к черту и не морочила ему голову. Значит, еще один этаж и — о, слава богу: табличка, часы приема, читать мне некогда, я звоню, а дверь открыта, я вхожу. Который час? Какой день недели? Это приемная, а в ней множество женщин, с десяток, даже два молодых супруга, которые еще сами приводят жен, дабы принять ответственное решение, наверняка хоть одна из них хочет подтвердить беременность. Голые стены, высоко над головой закопченный потолок, один из мужчин рвет зубами яблоко, потом хрустит и громко чавкает в этой тишине. Я не раздражена, просто голова идет кругом после карусели лестниц и дверей, вот и не могу этого слышать. Я сверлю его взглядом, а он морщит от удовольствия нос, ему вкусно и скучновато в этом положении стороннего наблюдателя. Его жена смотрит то на него, то на меня, и это взгляд не чужой жены, а союзника. Она может меня понять. Она что-то шепчет ему, он пожимает плечами, женщина вновь смотрит в мою сторону, в ее глазах его вина. Мы смотрим друг на друга, ищем в себе причины ожидания, которые здесь, плохие или хорошие, всегда схожи. Другие ссутулились молчаливо, тяжелые руки на сумочке, сумочка на коленях, вот так и сидим в каждой приемной. Я выбрала место против вторых дверей, высоких, двустворчатых, с уродливыми завитушками орнамента, который спустя полвека вновь будет нравиться. Известно, старое строительство, когда еще не вели счет поверхности, пусть даже из лакированных досок. Кто-то вышел, кто-то вошел, пересеченное ярким светом, оттуда, лицо врача. Я смотрю на часы: вот тебе и пять минут, наверняка с час просидишь в этой очереди. Зачем же была эта точность и моя стометровка с препятствиями по захламленным лестницам? Я расслабляю спину, буду сидеть, как и они, так все же удобнее на этих гнутых и твердых стульях, женщины привыкли ко всяким ожидальням, выработались свои приемы. Вот она какая, моя суббота, вот где приходится отдыхать. Хорошо и это.
Но снова свет в дверях, и я слышу свою фамилию. Понимая, что нарушен порядок, и с чувством вины перед остальными, я вхожу — вокруг белизна: полотняные ширмы, стеклянные поверхности, блики хрома и белый полотняный человек, которому я должна рассказать об утреннем открытии. И я говорю:
— Я обнаружила уплотнение в левой груди. Простите, что побеспокоила вас.
— Попрошу раздеться, — сказал он почти сразу же, и все же перед этим было краткое оцепенение времени, это оно обрезало мои слова.
Я же смотрела прямо в глаза, вот и увидела, как легко дернулись веки, сдвинулись брови, я ведь излишне любопытна. А потом видела его руки, пальцы на моей коже были подвижными, они выделяли этот маленький выступ на большом возвышении, передвинулись под мышку, принялись там вминаться сильнее, и все время этот внимательный взгляд, и никогда он не был таким сосредоточенным раньше. Нет, я не восприняла этого слишком серьезно. Просто я сочла такое выражение лица доказательством вежливости, того, что он не в претензии за мою настойчивость и потому исследует меня честно и добросовестно, помогает преодолевать смущение за поднятую тревогу, проявление моего эгоизма, — чтобы немедленно, чтобы в ближайшие часы выяснить все о себе. Да я и не чувствую ничего, никакого сигнала, пусть себе ищет, и вообще вся ситуация довольно нелепа.
Быстро одеваюсь, теперь одна мысль, что те там ждут, а я перебежала дорогу. Вижу его спину над умывальником, спина — это не лицо, ее видишь издалека, как нечто бывшее и прошлое. И вдруг слышу, он произносит, обращаясь к кранам:
— Я снесусь с профессором Р. из Института гематологии. Он обследует вас и решит, что делать. Пожалуй, придется удалять. Сегодня же… Или нет, — он взглянул на часы из-под полотенца, — завтра позвоню ему по поводу вас. А вы свяжитесь со мной вечером.
— Завтра? В воскресенье? — это первый вопрос, который приходит мне в голову.
— Какое это имеет значение. Я буду ждать. Только не забудьте.
Я делаю движение к сумочке, но он отмахивается, уже глядя на дверь, не скрывая, что мне надо уходить, он уже другой, жесткий, как будто я слишком далеко зашла со своим визитом.