Я шла домой беззаботно, внушая это себе, ведь нет во мне никаких признаков тревоги, как вдруг совершенно неведомо откуда прыгнул ко мне еще один вопрос, меня он не касался, меня, уносимой людским потоком. Этот вопрос вернул меня к женщинам, которые, наверное, еще ждут. Они ждали дольше моего, потому что доктор «делает перевязки» потом. Какие перевязки? Что у них уже позади? Через что должна пройти женщина, прежде чем придет, сядет и будет терпеливо ждать того, что уже было? Как долго, сколько раз нужно так ждать? Что в нас таится, в каждой из нас, что мы вот так обречены? А ведь выглядели они совершенно обычно, ничего по ним не увидишь. Может быть, я и в себе не вижу, потому что слепая, потому что не хочу видеть?
Я замедлила шаги, изумившись мысли о сути и видимости, о снисходительности к себе и вытекающей отсюда несправедливости к другим, — и пошла уже более настороженная, но направление было мне известно, инстинкт сам вел меня. Только когда открывала дверь, вернулось ощущение, что нигде я не была, никакого врача не видела. На своем месте обнаружила себя, так было как-то лучше, здесь я была в безопасности.
Семья моя, если рассматривать ее синтетически, состояла из людей двух совершенно разных племен. Я не обладаю даром археолога, у меня нет памяти, передающей информацию от поколения к поколению: как оно было вначале, откуда взялись столь несхожие люди, хотя и текла в них та же самая кровь и хотя передавали потомству гены, гарантирующие наследственность. И это не в плане обычных семейных разговорчиков, что этот вот такой, а тот вот сякой, поелику люди по воле всевышнего бывают самыми разными. Это были как бы два племени, сформированные совершенно различными условиями эволюции! Они и выглядели иначе, и поступки у них были разные, их даже разделяло разное понимание одних и тех же слов, так что они не могли проявиться как целое даже с помощью общего языка.
Нас, детей, было несколько, и дядьев тоже целая коллекция. Мать была единственной дочерью, в наше время у ней была только мать, так что родственной опорой она не располагала, а были лишь тылы в виде неопределенных дядей и теток, которых мы видели редко и которые, в сущности, были людьми чужими. Иногда только они показывали свои лица из-за оборонительных валов и рвов, но к ней, в ее крепость, в ее собственный мир ожесточенных баталий, по сути дела, не проникали. Поскольку они не могли рассчитывать на победу или хотя бы на перемирие, то отступали туда, где таилось меньше неожиданностей. Потому и мы видели их на отдалении, зная только переломные моменты в их туманных биографиях: что тетка из Варшавы бросила мужа и с маленьким ребенком куда-то уехала, не сказав ни слова, за полчаса уложив пожитки, а один из дядьев, угодив в какую-то, кажется, заурядную офицерскую коллизию, выстрелил себе в висок, начисто наплевав на всякие домыслы, может быть, и более близкие к истине. Таким образом, семейная панорама, материн фон, уменьшилась еще на две фигуры, об этих скандалах говорили вечерами за дверью с полоской света, когда мы уже лежали в постелях, но все равно все было слышно, и мы черпали из иронических суждений матери темы для беспокойных снов. Потом это объяснялось несварением желудка, и нам прописывали касторку с черным кофе, не отменяя, впрочем, кормления, во время которого напихивали в нас корм, как в рождественских индеек. К сожалению, нас откармливали круглый год, а птицу всего две недели, в помещении на чердаке, прежде чем завершится индюшачья судьба на призрачных блюдах, на белом саване скатерти, под которой во время зимних празднеств хрустело подложенное сено. Все-таки какое-то разнообразие, у нас же не оставалось никакой надежды, мы должны были прибавлять в весе и расти здоровыми до бесконечности.
Когда тетка и дядя ушли неведомо куда, родственники матери, после пережитых эмоций, перестали ее интересовать, потому что все остальные были совершенно обычные люди, а следовательно, недостойны внимания. Зато отец подлежал осуждению по разным статьям. Прежде всего хотя бы потому, что у него были три брата и отец. Мать его ушла в мир иной довольно рано. Она осталась прозрачной тенью, не вносившей особых осложнений, хотя и считалось, что дядя Казимеж от нее унаследовал предрасположенность к чахотке. А поскольку он взял в жены субтильную чахоточницу, то и ребенка они состряпали по подобию своему, с первого вздоха обреченного не жить в этом их общем воздухе, в коем витала распыленная смерть. Я помню уже только тройную фамилию на могильной плите, хотя имена и даты рождения были разные, — так завершился эпизод с этой легкомысленной, хотя и упрямой любовью.
А вот дед был всегда здоровый, из линии «крепких» в нашем семейном мире — и не хотел тщедушной снохи, так что все твердили потом, что из-за такой вот тощей фанаберии пришлось Казимежу сойти во гроб. А ведь мог бы жить да жить, кабы не был слаб. Но не из-за распада легких, а из-за жены.