В воскресенье у меня много времени, много часов от начала его до конца, их не крадут минуты, уплотненные в спешке, за которыми так зорко следишь, что ухитряешься прозевать весь день. Так что я могла утешать себя тем, что я из чахоточной семьи и что-нибудь похуже ко мне уже не привяжется. Ведь человек, кажется, запланирован только в одном направлении смертного исхода, я уже не раз слышала это мельком, это даже было семейным убеждением в те дни, когда и мне приходилось лечиться. Это было наименьшим злом. Подсознательное убеждение, что удастся уцелеть даже тогда, когда один за другим, через небольшие промежутки, поставили на рельсах, в каменной тьме, три новых гроба.
В то воскресенье я думала о них, так мне было удобнее, о дядьях и дедушке, а дед мой — это особливая тема, он мог бы служить центральной фигурой многоцветной фрески, если бы я могла такую создать. Но меня хватит только на набросок, на несколько штрихов, слишком я живу сейчас в настоящем, моя правда о прошлом складывается из чужих слов, из тех лет, которые, словно танки, прошли по фактам, так что они сделались плоскими и деформированными, воспоминания мои наверняка фальшивы, как и любое прошлое, когда ищут высшую правду только в себе. Но ведь и она невозможна, если не держится на опыте других. Что же мне осталось — только такая покалеченная правда, но в то воскресенье она дает мне возможность укрыться в чужое существование, в то время как свое, застыв на грани неизвестности, может быть слишком болезненным.