Несколько рабочих принялись вскрывать асфальт у крыльца и вскоре после нехитрых раскопок обнаружили кухонную кастрюльку, а в ней баночку из под башкирского меда, в которой хранились не советские рубли, а золотые монеты царской чеканки 1897, 1898, 1899 годов. Золото в банке Бельковичу казалось единственно разумным вложением денег – ведь жить приходилось на одну зарплату, чтобы бдительные горожане не заподозрили неладное.
– Вы подтверждаете, что тайник выдаете добровольно?
– Подтверждаю…
– Есть ли на территории дома какие-то другие тайники? Все ли сокровища найдены?
– В туалете под крышей посмотрите…
– Почему именно там?
– Больше негде было…
Рьяные помощники Кирутина бросились к туалету и вскоре извлекли из деревянной крыши банку с золотыми монетами. Были где-то на участке и другие золотые захоронения, но то ли от волнения, то ли от возрастного склероза у Бельковича память отшибло напрочь. «А вдруг не будут весь участок перекапывать, и когда меня расстреляют, жена найдет тайник и будет на что жить в старости!» – мелькнуло в голове вчерашнего заготовителя, и на очередной вопрос Кирутина о наличии других сокровищ на участке или в доме он ответил отрицательно. У него теплилась маленькая надежда увидеть дорогую супругу, однако в окне за занавесками торчал все тот же силуэт чекиста. Бельковичу подумалось вдруг, не показалось ли, что он видел заплаканное лицо своей благоверной, с которой прожил в любви и согласии не один десяток лет. В груди и вовсе защемило от мысли, что больше ее он может не увидеть.
По дороге в столичный следственный изолятор арестованный Белькович проклинал и прошлую жизнь, и теперешнюю, поскольку света в конце тоннеля ожидать не приходилось. Жаль было и себя, согрешившего, в своем необузданном желании богатого дома и сытой устроенной жизни, и ни в чем не повинную семью. Хотя почему неповинную? Все домочадцы быстро привыкли к большим деньгам и недоумевали, когда их не было, что вновь толкало Бельковича на кооперативное добывание средств всемогущих.
За несколько бесконечных суток, проведенных Елизаветой Киршевич в «музыкальной шкатулке», она отвыкла от темноты, голова гудела и плохо соображала, ноги то и дело подкашивались, теряя тапки. Конвойный вел арестованную по длинному темному коридору, который по ходу движения из узкого проема, рассчитанного на прохождение одной персоны, расширялся поначалу до метра, а вскоре и вовсе до двух. Кабинет следователя сильно пропах валерьянкой, отчего подследственной Киршевич на мгновенье стало легче дышать.
Щуплый седовласый следователь госбезопасности сидел спиной к запыленному окну у потертого стола. Привычным жестом он указал испуганной бывшей сотруднице районной потребкооперации на прибитую наглухо деревянную табуретку.
– Фамилия?
– Киршевич, – дрожащим от страха голосом пролепетала Елизавета Юрьевна.
– Должность?
– Заведующая колбасным цехом…
Голос взволнованной женщины становился глуше.
– Вам понятно, почему вы задержаны? Чего молчишь? Колбаса поперек горла стала?
Елизавета вдруг заметила на грязном стекле перебирающую лапками черно-синюю муху, запутавшуюся в паутине. И такой тщедушной отныне показалась ей жизнь, похожая на барахтанье непутевой мухи на невымытом стекле, так жалко стало себя, что слезы полились рекой.
– На вот, выпей, успокойся, – капитан поставил перед Киршевич стакан воды. – Что сделано – то сделано, – не то чтобы проникся Беспалов внезапной женской слабостью, по опыту стало понятно, что давить на даму нет никаких оснований. Сама все расскажет, спекулянтка чертова, как на духу, и прямо сейчас.
Елизавета Киршевич призналась, что накопленные деньги не тратила, потому что со дня на день ожидала ареста и понимала, что украденное все равно придется отдать.
– На чем воровали?
Женщина, глотнув пару глотков воды, начала понемногу успокаиваться.
– Много хитростей в торговле.
– Ну например?
– Сверх нормы в мясной фарш, к примеру, добавляли свиную шкурку и воду или недокапчивали колбасные изделия, колбаса поэтому и весила больше.
– Вот тебе лист. Давай, голубушка, пиши все, как на духу.
Киршенкова, не сильно преуспевшая в грамоте, нацарапала все, что казалось важным, прислушиваясь к каждому шороху за спиной и вздрагивая от любого звука в коридоре. Прощаясь с жизнью, она припомнила и «фонд Бородина», и специальные гири при взвешивании-обвешивании, и завышенные веса тары, и фиктивную температуру мяса, и многие иные хитрости, популярные в торговле во все времена.
Стоит ли удивляться, что первые же встречи с арестованными позволили говорить о размере хищений народного добра в сотни тысяч рублей. Статья 91-1 «Хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах» предусматривала в СССР наказание вплоть до смертной казни. Зная об этом, арестованные пытались купить себе жизнь ценой чистосердечного признания.
