Не прошло и получаса, как темно-зеленый ГАЗ-69 остановился у калитки уютного деревянного дома Глузиных, и через запыленное стекло автомобиля Илья Исаакович в одно мгновенье успел заметить, как жена копает в огороде картошку. Из под белого платка ее торчали мокрые от пота пряди сбившихся волос, задранный подол юбки оголил загорелые не по годам крепкие колени, расставленные на ширину плеч между плетеной корзиной с убранными клубнями. И было в этой картине что-то до боли привычное, будничное, как будто ничего не изменилось в крестьянской жизни, с той лишь разницей, что это он по обыкновению копал картошку, стараясь уберечь благоверную спутницу от тяжкого труда. Разумеется, отныне супруге придется привыкать все делать самой, и привыкнет она очень скоро, если этого уже не случилось, ибо и сейчас заметно, с какой красотой и умением она нагибается за очередным овощем. А его, уважаемого всеми Ильи Исааковича, нет рядом. Как будто стерли обыкновенным маленьким ластиком, исключили из жизни… Отчего? Разве не для нее он старался добыть средства, чтобы ни она, ни дети ни в чем не нуждались? Неужто такой судьбы он желал, когда горбатился на Бородина и товарищей? И что он видел в жизни, кроме тяжелого труда?
– Ну, что замер? Идешь на очередные раскопки? – отвлек стертого ластиком субъекта от грустных мыслей Беспалов.
– Гражданин начальник! Дозвольте без наручников идти! Там же жена моя, как я могу перед ней показаться в таких браслетах? Вы не сумневайтесь, не сбегу, некуда мне, ей-богу…
Кирутин с Беспаловым переглянулись, капитан утвердительно кивнул, и лейтенант достал из кармана ключ от наручников.
– Пусть идет…
Глузин робко ступил на землю запыленными от кладбищенских раскопок кирзовыми сапогами и, постояв с минуту в нерешительности, двинулся в сторону калитки. Залаяла собака, не узнав хозяина в тюремной робе, на лай из огорода прибежала жена и со слезами кинулась мужу в ноги.
– Я знала, мне сон приснился, что вернешься скоро…
– Ну что ты, Наталья, хватит уже, не плачь…
– Как это, Илюшенька, как не плакать! Отпустили, что ли? Я же была там на днях, я денег привезла, что нашла за печкой… Я верила, что все будет хорошо, деньги помогли, правда? – обнимая и целуя в небритые щеки супруга, женщина вытирала накатившие от нежданного счастья слезы. – А я вот картошку без тебя стала копать…
– А сын с дочкой где?
– В Минск поехали, адвоката искать, – Наталья вытерла пыль со лба и тут же осунулась, заметив у забора группу незнакомых мужчин в штатском.
– Это с тобой?
– Да, Наташа, это со мной. Меня не отпустили, как видишь, просто разрешили повидаться, проститься, взять кое-что на огороде…
– Ирод ты, несчастный! Проститься! Это как? – остолбенела Наталья. – Что взять на огороде? Картошку? Зачем это?
– Не волнуйся, я знаю, что делаю.
Беспалов, выждав несколько чувственных минут, дабы не мешать подследственному выяснить отношения с супругой, наконец дал команду двигаться прямо к Глузиным.
– Здравствуйте, хозяюшка! Наталья Павловна, если не ошибаюсь? – на правах знакомого после недавней добровольной выдачи денег первым вступил в разговор Кирютин.
– И вам не хворать, – отрезала Наталья, тотчас выпрямилась гордо, замкнулась, постояла в нерешительности немного, а потом молча вошла в дом, чтобы не расплакаться и не схватить от нахлынувшего отчаяния за грудки непрошенных гостей.
Переборов уныние, арестованный субъект направился к сторону огорода, прихватив у сарая лопату. Подоспевший Кирутин по узкой тропинке поплелся следом, и остальные товарищи в штатском во главе с Беспаловым не заставили себя долго ждать. Какое-то время Илья Исаакович тыкал лопатой в различные кочки огорода, обходя стороной лишь высохшую и не убранную пока ботву, пока, наконец, не нащупал то, что искал.
– Здесь.
– Ну давай, копай, что остановился в нерешительности? Кто-то картошку выкапывает, а тебе судьбой уготовано вырыть то, что награбил у честного народа. Другого такого случая больше не представится, – раздухарился Беспалов. – Включайте камеру, сейчас будет интересное кино.
Застрекотал мотор, и Глузин со всего размаху всадил лопату в сухую землю, несколько раз откинул плодородный слой, пока не образовалась ямка глубиной в полметра, уткнулся в мягкую тряпицу, некогда служившую портянкой.
– Гражданин начальник, оно самое! – подследственный протянул грязный кусок ткани Беспалову.
– Разворачивай, не стесняйся!
Из развернутой портянки показалась небольшая жестяная банка из-под растворимого кофе, в которой покоились уже знакомые Беспалову золотые монеты царской чеканки.
– Сколько здесь, Глузин?
– Не могу знать, забыл… прости господи… – простонал Глузин и сел на землю. За сегодняшний день он так устал, что готов был прилечь даже на тюремных нарах, не говоря уже про нагретую осенним солнышком плодородную земельку родного огорода.
– Господи, ведь расстреляют, ей-богу, расстреляют, – беспомощно застонал Глузин и зарыдал что есть мочи. Сгорбленный мужик долго тряс плечами, только уже беззвучно, пока Кирутин с Беспаловым пересчитывали отрытые золотые монеты.
