С тех пор как арестовали Фиму, Аннушка определенно потеряла всякий покой и сон. Днем она как-то спасалась неуемной материнской заботой о своих малолетних ребятишках, которые к началу учебного года вернулись из Молдавии, а ночью, как только закрывала глаза, тут же всплывали картины долгой счастливой семейной жизни, в которой Фима окружал ее бесконечной теплотой и заботой. Как же теперь Аннушке хотелось все это вернуть, исправив бесконечные женские капризы! Сколько, должно быть, страданий она причинила ему своими бесконечными упреками в жажде иметь исключительно модную обновку! Отныне наиболее часто упоминаемой поговоркой у Аннушки стало: «Что имеем, не храним, а потерявши – плачем…» Так по ночам вчерашняя модница давала волю нахлынувшим чувствам и рыдала в подушку что есть мочи. Смятая постель превратилась в сырое месиво, но стирать соленую от горьких слез простыню не было никакого желания. Деньги давно закончились, женщина даже не сумела рассчитаться за последний месяц с молдавской няней, в холодильнике несколько дней было так пусто, что мышь повесилась, две недели кряду они с детьми ели одну картошку, которая тоже могла скоро закончится. После обыска в квартире Аннушка облазила все шкафы и антресоли в надежде найти хоть какую-нибудь заначку мужа, но тщетно – бритоголовые ищейки вынесли все подчистую. Предвидя такой поворот событий, Рыжикова пошла искать работу. Ей казалось, что все, чему она научилась по малолетству в колонии, теперь уж точно могло пригодиться, однако в таком небольшом городке, как Оршица, где все про всех все знают, Аннушка обошла все ателье, парикмахерские и кафе, но везде ей было отказано даже в месте уборщицы и посудомойки. Более того, идя по городским улицам, женщина постоянно чувствовала себя униженной и прокаженной, какие-то люди то и дело указывали на нее пальцем, обзывая воровкой и крича вслед нецензурную брань; более воспитанные прохожие перешептывались и сторонились, переходя на другую сторону. А подруги, с которыми Аннушка совсем недавно делилась последними сплетнями и журналами мод, и вовсе отвернулись, не желая поддерживать внезапно оказавшуюся в беде женщину ни материально, ни морально. Поняв истинную цену такой «дружбы», Аннушка, крепко сжав зубы, ничего хорошего не ждала, а приучила себя терпеть во имя детей, коих надо вырастить, несмотря на тяжелые удары судьбы.
Дети, остро чувствуя потерю кормильца, стали вдруг тихими и послушными: младшая Роза исправно без истерик утром вставала и безропотно шла в детский сад, а старший Борис напрочь замкнулся в себе, переживая не только необъяснимо долгую командировку отца, но и по непонятным причинам объявленный ему в классе бойкот. А несколько дней назад мальчик и вовсе вернулся из школы с подбитым глазом и порванной курточкой. Какого-либо внятного объяснения произошедшего Аннушка не добилась, кроме возникшего вдруг у сына заикания в момент волнения. К тому же постоянное нервное напряжение вылилось в то, что десятилетний мальчик стал мочиться в постель. Рыжикова попыталась было показать Бориса доктору, но в поликлинике женщину отправили искать лечение в столице.
Близкая к безудержному отчаянию Аннушка хотела было продать какие-то экстравагантные вещи знакомым, но те, обозвав спекулянткой, тоже отвернулись. Единственное, с кем можно было хоть как-то поддерживать отношения, так это с такими же «друзьями» по несчастью, то есть с женами арестованных по уголовному делу № 92. Однако и тут вчерашние ухоженные высокомерные дамы пытались с гордо поднятой головой пережить горе в одиночку, то ли в своеобразной защитной реакции не желая выносить сор из избы, не опускаясь до бабских сплетен, то ли от боязни быть отверженными женами сослуживцев мужа в том числе.
И однажды, оказавшись в полном вакууме, Аннушка собрала дорожную сумку из модных вещей, написала записку сыну с просьбой забрать Розу из детского садика на тот случай, если придется задержаться, и отправилась на вокзал. Рыжиковой пришла в голову мысль, что в каком-нибудь соседнем Толочине вряд ли люди будут посвящены в особенности нынешнего положения отверженной оршицким обществом.
От наступившей осени вокруг веяло если не финалом, то определенным завершением некоего жизненного этапа, из которого надо было выбираться без ощутимых потерь. Чтобы не встретиться ненароком глазами с очередными злыми и завистливыми людьми, Аннушка подняла воротник, втянула голову, покрытую шляпой, в шею, сгорбилась вся, точно восьмидесятилетняя старушка, и побрела, не поднимая виноватых глаз. Под ногами шуршали опавшие листья красно-желтых кленов, кое-где угадывалась метла дворника, собравшая пожухлую листву в небольшие кучки, с ними заигрывал холодный ветер, то и дело подбрасывая вверх жухло-коричневый мягкий ковер.
– Неужто сбежать собралась, голубушка? – громогласно остановила Аннушку Вера Андреевна.
Перепуганная от внезапного напора Рыжикова осмотрелась по сторонам:
– Мы с вами знакомы?
– С мужем твоим я знакома… Была… Куда собралась?
– Вам-то что?
