– Ваша преступная халатность могла привезти к летальному исходу важного фигуранта уголовного дела! Вы нарушили инструкции – при любых обстоятельствах вы не имели права оставлять шкаф открытым! Это же больница СИЗО КГБ, а не профилакторий! Почему не доложили? Впрочем, вас это не спасет! Рапорт мне на стол, немедленно!
Разумеется, Беспалов орал на медицинскую сестру от тупого бессилия, ибо кому, как не ему, было хорошо известно, что в этой ситуации никому не удастся избежать наказания. Что-что, а карательная система в конторе отработана отлично. Упустить главного бухгалтера с двойной бухгалтерией предприятия и черными схемами учета! Непростительная ошибка следствия неминуемо ударит не только по самолюбию, но и по дальнейшей карьере капитана, три года ожидающего повышения в должности… С досады Беспалов вышел на свежий воздух. На непослушных ногах он двинулся перевести дух в скверик, расположенный напротив главной конторы, и опустил бренное тело на пустую деревянную скамейку. Рядом сновали прохожие, молодые мамаши прогуливали своих чад в колясках, бабули с внуками кормили прожорливых голубей. Светило постепенно теряющее тепло сентябрьское солнце, и под ногами уже шуршали опавшие листья, завершая очередной цикл природного увядания. Через полчаса дышать Беспалову стало легче, постепенно вернулось оптимистическое восприятие мира, в общем и целом, и вера в удачное завершение следствия по вверенному ему уголовному делу, в частности.
Молодой и смышленый лейтенант Кирутин вот уже полчаса разглядывал пять тысяч советских рублей, разложенные на письменном столе. Ровно двести штук аккуратных фиолетовых двадцатипятирублевок с изображением Ленина стройным прямоугольником едва уместились на гладкой поверхности. Младший лейтенант, безусловно, по сути был глубоко идейным человеком, иначе как бы он пошел служить в органы государственной безопасности, и все же сумма, равная его четырехлетнему заработку, не могла не взволновать честного юношу. Он то и дело хватался за купюру справа, поднимал к свету, изучая на предмет подлинности, бережно укладывал обратно и тут же дотрагивался до крайнего левого дензнака, нежно принюхивался, словно к дорогим духам, благоухающим невероятно приятным ароматом, и вновь укладывал в стройный прямоугольный ряд. Каким бы честным и порядочным парнем он ни был, в идейную голову никак не могло прийти оправдание столь малой оценки его великого труда по поимке и изобличению преступников в виде сторублевого оклада после пяти лет выдающейся учебы на юридическом факультете государственного университета.
– А-а, ты здесь, – внезапно оторвал лейтенанта от высокой философии о смысле бытия Беспалов. – Ленинскую премию выдали?
– Все шутите, товарищ капитан! Жена подследственного Глузина принесла, желая облегчить участь благоверного.
– Да ты что! – встрепенулся Беспалов, тут же забыв про утреннюю неудачу со свихнувшейся Евтухович. – А что же сам Глузин?
– И он сдался. Тут же написал заявление, в котором рассказал, что спрятал банку с деньгами в могиле.
Беспалов пробежал глазами заявление бывшего заместителя директора Оршицкой заготовительной конторы беспартийного Ильи Глузина, 1925 года рождения, еврея с шестью классами образования, отца троих детей, припрятавшего награбленное у могилы на местном еврейском захоронении.
– И почему они прятали деньги на кладбище?
– Там денег вовек не найти, потому что, скажем, при обыске могут рыться на огороде, в усадьбе. А кто будет рыться в могиле?
– Вот что, Кирутин, хватит пялиться на чужие ворованные деньги, оформляй, сдавай и в путь… на Оршицкое еврейское кладбище. Не забудь прихватить подследственного Глузина, а для чистоты следственного эксперимента возьмем с собой кинокамеру с оператором. Пусть запечатлеет уникальные кадры раскопок тайных вкладов беспроцентного банка по-оршицки.
