Данила, напротив, был слишком спокоен, словно опасаясь повторения панической атаки – «добрые» дяди накачали его психотропными таблетками. Марину предупредили, что во время процесса обвиняемым запрещено переговариваться, но в самые тяжелые моменты, когда им это просто было необходимо, они легонько дотрагивались друг до друга, тем самым помогая пережить страшные минуты судебного процесса.
Две недели слушаний тянулись бесконечно долго, изматывая душу и потерпевшим, и обвиняемым. Порой за целый день Марине Петриковой не задавалось ни одного вопроса. Накопившаяся усталость сжигала остатки жизненной энергии, глаза слипались от монотонного зачитывания бесконечных свидетельских показаний, но уже было не страшно за себя, поскольку адвокат убедила женщину, что ее должны освободить в зале суда, – по ее профессиональному мнению, учитывая наличие малолетнего ребенка, раскаяние в содеянном, суд, скорее всего, ограничится условным сроком. И теперь Петрикова молилась только за то, чтобы ее любимому суд не назначил смертную казнь.
И в самом деле, суд решил избежать исключительной меры наказания, приговорив Данилу Федорова к 14 годам лишения свободы. Никита Мазовецкий за вымогательство получил три года заключения. Вопреки ожиданиям, Марине Петриковой не удалось избежать строгого наказания – она, как соучастница убийства, по приговору суда должна провести в колонии общего режима 8 лет. И это был настоящий шок.
Уже в машине, по дороге в следственный изолятор, понемногу приходя в себя, Марина услышала от Данилы слова, которые впоследствии помогли ей выжить на зоне:
– Никогда не жди конца срока, а надейся лишь на день освобождения, не думай ни о каких амнистиях… И у тебя все получится…
После пронзительного гудка автозака массивные черные решетки СИЗО раздвинулись, дверь отворилась, и Марина спустилась на ступеньку вниз, чтобы ватными ногами под конвоем пройти в камеру следственного изолятора и начать новую, не самую лучшую страницу своей жизни, в которой уже не было места жертвенной любви к Даниле.
Настойчивый стук не сразу разбудил постояльца – в дверь провинциального номера люкс колотила расстроенная Тамара.
– Ты? – удивленно прикрывая растительность на груди шелковой ночной сорочкой, пробормотал сонный Вениамин.
– Войти можно?
– Входи, раз уж пришла. И как тебя впустили в такое позднее время? Не похоже на нравственные устои советской гостиницы. Извини, чаю не могу предложить. Ресторан давно закрыт…
– Никите дали три года, – женщина обреченно опустилась на кресло у туалетного столика.
– А чего ты ожидала? Санкция инкриминируемой ему статьи предусматривает именно такой срок наказания, – Вениамин наконец справился с пуговицами на сорочке.
– Как ты можешь так спокойно об этом говорить? – Тамара вытерла платком накатившую слезу.
– А что я могу сделать? Отменить приговор или изменить твоего сына?
– Он, между прочим, и твой сын…
– В некотором смысле да. Что ты сказала?
– Никита – твой сын. Через месяц после того, как тебя арестовали, я узнала, что беременна. Никита – твой сын.
– Почему же его воспитывал мой брат, а не я?
– А что мне было делать? Тебя осудили, рожать без мужа мне бы родители не позволили. Пришлось выйти замуж за твоего брата.
– В том, что ты не получила воспитания в институте благородных девиц, как это было у декабристских жен, я убедился сразу, как только ты выскочила замуж за Иннокентия. Тамара, я вышел на свободу через три года! Неужели тогда нельзя было исправить то, что натворила?
– Прости, Веня, я боялась. И потом, ты после освобождения стал совсем другим, чужим что ли… То ли карты эти тебя испортили, то ли тюрьма…
– А как я должен был относиться к тебе после того, как ты наставила мне рога с моим же братом? А может, ты вспомнишь, по какой причине я оказался в местах не столь отдаленных? Впрочем, я не хочу сейчас об этом говорить. Все быльем поросло…
– Веня, помоги Никите, пожалуйста! Я тебя умоляю, я не представляю, как он там…
– Ты знаешь, Тамара, и в тюрьме люди живут… если вести себя по-человечески…
– Разве ты не хочешь помочь своему сыну, попавшему в беду?
– Не хочу! Во-первых, потому что, может быть, это шанс для него стать человеком, а не так – оставаться на воле дерьмом в проруби. Во-вторых, то, что ты мне сейчас сказала, – ничего не меняет: он не мой сын, он – сын того, кто его воспитал. У тебя нет сердца. Сделав меня несчастным, ты хочешь причинить боль еще одному человеку – моему брату? Он-то чем виноват? В конце концов, что случилось, то случилось. И не надо ничего менять. Я в течение последних трех лет попытался как-то воздействовать на твоего сына, но тщетно. Он вырос с черной и черствой душой. И вполне возможно, что получилось это из-за лжи, в которую ты нас всех втравила. Так что извини, но помогать я Никите не буду. И не вздумай говорить что-либо Иннокентию. Впрочем, мне кажется, он и сам всю жизнь догадывается обо всем.
