Так считали почти все обитатели виллы, кроме тех гостей, что прибывали на званые вечера Роупера и судили только по тому, что видели. А эта сторона их непростых взаимоотношений носила сугубо культурный и безупречный характер — частые разговоры тет-а-тет публично, короткие поцелуи — за мраморными оплетенными колоннами и в доме Джонатана, куда Корки продолжала приходить без стука. Подлинная идиллия, перемежающаяся угрозами, увещеваниями и приступами ярости.
Повторная вылазка в Монако, в сопровождении Сэнди, для Роупера увенчалась успехом, итальянские костюмы — с легкой руки Корки — были закуплены и исполнены в соответствии со всеми угрозами, но Джонатан отбывал, не прощаясь с ней.
“Перестаньте искать в женщинах больше того, чем они являются”.
Перед отъездом, глядя на то, как заливающаяся смехом Корки, развлекается на пляже с мускулистыми друзьями Дороти, Джонатан сначала подумал, что Анджела Берр была права. Злословница Лэнси Коркоран оставалась собой — пьяницей и болтуньей, с прокуренным голосом; нечистая на руку подружка оружейного барона — циничная и эпатирующая своей вульгарностью. Его руки сжимались в кулак, и он почти был готов сесть в машину, отвернувшись — отвернувшись от нее навсегда.
А потом она прекратила смеяться и посмотрела на него, когда думала, что никто не может ее увидеть.
Никто и не увидел. Кроме Джонатана.
“Любовь моя, идешь на смерть, и выглядишь сногсшибательно! А уж сзади…” — он почти прочел это в ее наглом взгляде.
“Я бы поцеловал тебя, но ты, кажется, сейчас занята другими”.
Она едва заметно пожала плечами.
“Это прикрытие, хороший мой. Я тоже шпион. Шпионю за тобой”.
Джонатан хотел беззвучно сказать что-то еще, но Фриски, открывший перед ним дверцу автомобиля, нетерпеливо постучал ботинком по асфальту.
Он, однако, был вполне удовлетворен ощущением, что она смотрела ему вслед.
“Что ж, мистер Пайн, девушка вполне забавная, — шепнула ему Софи, когда он, после долгой и изнуряющей беседы с Роупером, решил немного отдохнуть в самолете. — Кусается, шипит, но забавная. Этот отвратительный человек задавит в ней всё лучшее”.
“Ты думаешь, Софи, в ней ещё что-то осталось?”.
“Я полагаю, если бы ответ был “нет”, то вы, мистер Пайн, не стали бы тратить на девочку время”.
Беда была в том, что Джонатан не знал, насколько он прав. Единственные доводы, которые приходили ему на ум, имели вкус ее поцелуя — чуть терпкий, с нотками бренди или вина; ее запах — соли и ночи; ее глаза — болотистые озера Аль-Хавиза. И ее смугловатые ноги, которые вытеснили из памяти греховную нагую белизну Джед.
“Она грубовата, я признаю. И она признает”.
“Просто она копьеносица, мистер Пайн. Это в её крови. Бороться”. [2]
“Но тебе Корки не нравится”.
Софи с очаровательным смирением вздохнула.
“Каждая женщина будет немного ревновать, если ее бывший мужчина влюбится. Даже, если мертва, — она виновато улыбнулась. — Лучше расскажите, мистер Пайн, как продвигается наша с вами операция? Этот человек, кажется, начинает считать вас своим другом?”.
“Похоже на то. Но, по правде говоря, Софи, я уже от этого безумно устал”.
“В таком случае не буду утомлять вас разговорами. Идите ко мне в объятия, мистер Пайн”, — нежная арабка принялась укачивать его как ребёнка, прижав к своей груди — и Джонатан готов был поклясться, что почувствовал жар её тела.
“Я бы хотел…”
“Тшшш, я знаю”.
Джонатан позволил себе укрыться от всего мира в окутавшем его тепле. Жизнь редко давала ему передышки, исполняла желания еще реже. Вот и сейчас он не мог иметь всего, о чем мечтал. Софи — сердечная и понимающая — конечно, была рядом с ним, Джед — томная и преступно женственная — позволила ему остаться свободным от ее жара, но еще одной сильной женщины не было нигде.
Корки — сообразительная и шустрая — осталась где-то на Майорке.
