На обед собрались все свои: в доме непутевой Моньки служба такова, что с хозяйкой за одним столом едят и локтями её пихают без зазрения совести. Хотя сидеть не тесно, вся дворня – Фоська да пастух страфий, ныне тоскующий без дела и оттого самостоятельно придумавший пускать чужих птиц на постой за денежку. Половину дохода честно принёс и сам вручил хозяйке. Видела бы Купава, лишилась голоса от такого безобразия. Само собой, ещё за столом сидел управляющий. Новый. Хотя что в нем нового? Фоськиного мужа Марница давно желала увидеть, поскольку до сего дня много слышала о нем от поварихи. И умён, и собою диво как хорош, и в торговом деле наилучший знаток, да и всё прочее… тут Фоськино круглое лицо приобретало мечтательность, а глаза принимались изучать потолок самым тщательным образом. Кто бы мог подумать, что столько неоспоримых достоинств – а кто оспорит слова дородной и шумной поварихи? – умещается в кругленьком проворном мужичонке, ростом ниже плеча жены? Да ещё лысоватом.
– Моя хозяйка, – отхлебнув кваса и гордо глянув на румяную повариху, начал отчёт управляющий, – всему дому тут голова. Закупки после пожара она делала, в точности прежний вид восстанавливала, я не вмешивался. Так мы сразу решили. Я токмо по торговой части, за мной амбар да сарай, двор да иные ваши владения, учёт денежек. Дела у нас не плохи. Тросны я, чтобы недомолвок не копить, показываю вашему батюшке в начале каждого месяца. Или матушке… Вот уж женщина дотошная, во все подробности входит, но приятственно с ней пообщаться. Доход ваш общим решением мы вложили в дело, в новый южный тракт и большие склады в северном порту. Если что не так…
– Да делайте, как делаете, – отмахнулась Марница. – Фось, вечером мама собиралась к нам в гости.
– Вырезку бигля я прикупила, расстегайчиков сообразим, наилучших, – успокоила повариха. – Почки в сметане… ну, это мое дело, сюда ты и не суйся с советами, зашибу. Что подам, то и полопаете. С треском. И за работу с новыми силами приметесь.
Последние слова были сказаны с некоторым нажимом. Пастух и управляющий переглянулись, дружно откланялись и заспешили встать из-за стола. Марница усмехнулась и пошла к себе в комнату.
Было странно оказаться вдруг на отдыхе, совсем без дела. В столице, в Усени, под её рукой во время проверки дел местных шааров было до сотни охраны, пять стражей-выров, десяток учетчиков, писцы, курьеры, личная малая галера с командой. В пути через пустоши тоже заботы не переводились. И вдруг – тишина… Сиди, Маря, у оконца, да гляди на улицу. Жди своего суженого, раз так решила и всех несогласных с тем решением – переупрямила. Оказывается, ничего нет страшнее и труднее ожидания! Не по ней эта доля – когда нельзя уже ничего переменить и ни на что повлиять. Без конца вспоминался тот огромный зверь с грустными карими глазами – а ну как ему следовало повязать поясок? Или белке… Страшнее всего была мысль, которую Марница гнала из головы: может, Ким к тропе и не выходил? Лес ему дорог. В лесу и решил остаться.
Роскошный ужин был съеден под грустные размышления молча и равнодушно, Фоська жалостливо вздыхала, княгиня хмурила брови и пробовала развлекать разговорами. Хотя было видно: и её голова занята посторонним. Три раза уточнила, сколько поварихе платят и можно ли её переманить на княжеское подворье хоть на время приезда гостей. Мясо в подливе ковыряла вилочкой, а потом, забыв приличия – благо, за столом их с дочкой двое – перебирала приправы пальцами, пробуя угадать каждую. Уехала уже в сумерках.
Марница вышла к воротам провожать. С интересом рассмотрела матушкин выезд: пару поджарых рыжих страфов с красными хвостовыми перьями, что и есть лучший признак породы зноймских беговых. Упряжь с серебряной отделкой, легкий крытый возок лакового дерева. Два огромных колеса, дающие мягкий ход даже на ухабах, толстая удобная подушка на двух ездоков, с подлокотниками – такие возки зовутся двуколками. Правила матушка сама, и достаточно ловко. Правда, возле голов упряжных страфов двигался верхом слуга, придерживал тонкий страховочный ремень и присматривал, чтобы кто из людей ненароком не оказался на пути возка и не пострадал.