Пастух тоскливо глядел упряжке вслед: хороши птицы… Вздохнул, предложил хозяйке прогуляться верхом, поскольку взял в постой вороного, породного, а забрать его должны только к ночи, как и тройку тягловых рыжих. Марница отказалась. Спросила полушутливо, не сдают ли и комнаты в её доме, пытаясь увеличить доход. Мужик помялся, виновато потупился и признал: дважды пускали слуг, состоявших при птицах. Но никак не в дом. Сараи добротны, там не холодно и сухо. А на улице оставить человека зимой, когда хлещет дождь и ночь уже задвинула засовы в ближних трактирах – разве по-людски? Марница кивнула, присела на ступеньках широкого крыльца и задумалась, глядя в тёмное небо. Сегодня оно к вечеру сделалось довольно высоким, показало сизый отлив, обещая улучшение погоды и потепление. Кое-где в прорехах туч пробовали затеплиться слабые вечерние звездочки. Припомнились южные ночи, когда звезд было много и каждая – яркая, близкая, переливчатая в потоках поднимающегося от песка горячего воздуха. Мерцают звездочки, колышутся. Ким их показывает, рисует пальцем след, соединяя в созвездия и негромко излагая очередную сказочку. У него и небо полно живых историй… Старое небо он помнит, с забытыми зверями – зайцами, белками, быками. И новое сам рисует. Как раз близ порта ар-Рагов, когда ночью не спали, а шли по пескам, выплел сказочку про вороного страфа, собирающего звездную росу. Помнится, проводнику Вагузи очень понравилось. Он слушал, постукивал пальцами по спине ящера. Потом указал тёмной крепкой рукой в небо и нарисовал свой узор, вместивший самого Вузи. Ящер танцевал во время сезона дождей. Вагузи улыбнулся, провел ладонью от края неба и до края, отмечая сияющую реку матери вод, плачущей слезами горя и радости…
В ворота постучали, отвлекая от размышлений. Марница вздрогнула. Опустила голову, потёрла затекшую шею. Глупо пялиться в небо, затянутое облаками. Перед весной звезд почти не удается рассмотреть. На севере Горнивы так и говорят: не расцвели ещё. Вот начнется месяц прель, выглянут цветки земной зелени – и небо порадуется, отзовётся…
Пастух торопливо миновал двор, зевая и натягивая попавшийся под руку плащ.
– За вороным пришли, – предположил он. – Сказывали: к ночи понадобится, велели приготовить в дорогу.
Марница кивнула. Собралась было встать и уйти в дом, но осталась из любопытства. Интересно ведь глянуть, кто выложил самое малое четыре сотни за вороного – и ставит его на чужой двор, пусть и временно. Обычно таких птиц от себя надолго не отпускают, понимая их цену. Да и привязываются, ведь вороные склонны служить одному хозяину, их даже курьерам в землях ар-Бахта выдают, стараясь не менять без надобности…
За птицами пришли неразговорчивые мрачные люди, больше похожие на наёмников, чем на слуг. Молча отсчитали деньги за постой, молча осмотрели лапы страфов – а как иначе? Первейшее правило, береги ноги, доедешь до места быстро и удачно. Рыжих стали грузить заказанным заранее кормом, засыпая прямо во вьючные сумы и проверяя качество. Опять же толково, рубленая сырая зелень пополам с зерном весной для страфа – лакомство. Вот только всякий вороватый пастух норовит подсунуть старые запасы со дна осенних ям, где зелень уже несвежа и даже гниловата. Глупо платить за такую серебром…
Когда в раскрытые ворота вошёл ещё один человек, Марница и не углядела. Вздрогнула и обернулась, ощутив взгляд. Испуганно онемела, вцепилась вспотевшими руками в колени. Человек был рослым, достаточно светловолосым. Кареглазым, если рискнуть поверить себе в столь поздних сумерках. Глядел на неё тепло, неотрывно и чуть-чуть, одними уголками губ, улыбался. В руках держал – немыслимое по весне дело – букет лесных цветов… Пойди их набери среди дождя, по холоду… Весь день пробегаешь, по одному дергая. Если ты не лесовик.
На прежнего Кима человек был похож так же мало, как и бурый зверь, одаренный пояском.
Стало до озноба страшно. Неужели надо второй раз узнать и не ошибиться? Да что же это за сказочка, прямо бесконечная. Красивый молодец, статный. И цветы хороши…
– Маренька, – тихим низким голосом молвил гость. Улыбнулся и присел на корточки у крыльца, в полушаге. – Маря… Вот и добрался я домой.
Голос был иным, верить в его звучание не хотелось, душа болела, но не отзывалась, а глазам чужак вроде – нравился… Да только глазам Марница и прежде много раз верила, пока не усвоила, что у бабы они слепые: не то примечают, что позже оказывается важным. Рост да стать. Разве они Фоську свели с мужем? Впрочем, уши бабьи и того хуже, шепни ласковое слово – душа и отзовется, потянется за обманом…
Чужак поднялся в рост, обернулся к слугам, застегивающим вьючные сумы. Чуть поклонился, скорее отмечая желание заговорить, чем выказывая приязнь. Выбрал взглядом рослого мужчину, который держал повод вороного.
– Окажи услугу, мил человек. Негоже мне входить в дом, не известив родителей моей невесты. Ты уж шепни словечко княжеским слугам. Хоть и вечер поздний, а надо нам туда идти, пусть ждут.
