– Что же ты оставила память такую важную, живую? – это уже рассудительный голос хозяйки дома. – Да разве дело, бросать дарёное мужем? Я из деревни всё привезла, что мы вместе покупали. Чужие вещи, они и есть чужие. Хоть из золота, хоть из чего ещё. Я проснулась, увидела на руке браслет – сразу поняла, не мой он. Уж чего только не передумала! Даже плакала. Спасибо, ар Юта пожаловал, тебя привёл. Мы и разобрались сразу. Забирай свой ларец. Весь, слышишь? Иначе из дому выгоню. Муж дарил, а она гляньте – вся исходит на чёрную неблагодарность!
– Нет, не так…
– Мне виднее. Забирай! – строго велела хозяйка дома. Грустно и тихо добавила: – Жаль, мне на рынок ходить не велено. Как тебя собирать на север? Иззябнешь, промокнешь… Все твои вещи не годны для земель Рафтов. Шапка от солнца! И чего люди не удумают… глянуть порой, и то забавно. Люблю я ходить по рынку. Диковины, небось, всякие есть. Мы с Михром ездили в столицу Горнивы, в Нивль, на большие ярмарки. Вот уж радость детям! Там и сладкие пирожки, и пряники, и дудки-гуделки, и карусель. Один раз даже был балаган. Большое представление, страфы учёные, глотатель огня.
Михр виновато пожал плечами. Толку от чужого ларца… да разве это подарок? Вон, отдала – и не поморщилась, и голос не дрогнул. Всё правильно Ким втолковывал, пусть и сказкой называл. Что памятно, то и дорого. Надо выводить семью в город, по лавкам, а то и просто на прогулку. Вот и будет подарок. Жена Скрипа слушала про балаган молча, потом сухо, как-то совсем без радости, рассмеялась.
– Знаю я всё про балаган, добрая брэми… Восемнадцать лет сама в таком провела. Маму хозяин купил в Синге, в порту. Она взрослая уже была, годилась только за зверьем убирать и помогать при кухне. Зато меня в работу взяли раньше, чем я научилась говорить. У вас, на севере, обычно называют такое представление – «терем». В нижнем ярусе мужчины, покрепче, они держат. Во втором женщины, хозяин туда отбирал красивых, фигуристых. Третий – там самые легкие. Иногда ещё четвертый бывает, вот туда меня в семь лет и поставили. В пятнадцать я была женщина-змея… так себе работала, не моё это. Всем на ярмарке праздник, но не мне… до сих пор помню, как ошейник душит. В загоне сбесился голодный страф. Троих поклевал, и мою маму. А меня за лохмы – и на люди. Работай, твоё время. Улыбайся…
Михр уже потянулся открыть дверь, но удержал руку: не до него пока что женщинам. Вон – вздыхают, того и гляди, плакать примутся. Пусть поговорят. Им обеим, если разобраться, уже давно некому излить душу. Жена Скрипа помолчала, судорожно вздыхая. Чуть успокоилась.
– Хозяин видел, что в «терем» я уже не годна, выросла. Для второго яруса фигурой не вышла, тоща. Для змеи тоже не особо хороша, я спину повредила. Вот и решил продать в столице сразу после осеннего торгового сезона, когда и зрителей много, и всем людишки для работы нужны. Хорошо помню тот год. Балаган стоял у самого порта, на берегу. Я уже знала, что торгуют меня, что буду у какого-нибудь шаарова прихвостня игрушкой в доме, развлечением к праздникам. Хозяин звал покупателей, сажал на лучшие места. Я совсем плохо работала, думала, так не купят, – женщина рассмеялась. – Ещё я очень боялась нищего. Он каждый день приходил и глядел. Сам кривенький, глаза тёмные, и что в них – не понять. Как примечала его, аж в перед взором всё меркло от страха… Я слышала, что нищие тоже покупают людей. Уродуют, чтобы подавали им больше, чтобы жалость к калекам полнее превращалась в денежки.
– Всегда говорила Михру: город – место бессовестное, гнилое, – строго сказала хозяйка дома. – Перестань плакать. Всё хорошо. Теперь рабов нет, тантовых кукол новых нет, ар Шрон закон утвердил. Опять же: мой муж ар-клари. Его все уважают, так что в городе скоро станет поменее гнили. Выпей вот сока, клюквенный, кисленький. Или пирожок скушай. Я-то страдала: что ж такая тощая, не кормили? Или больная вовсе… Оказывается, нет. Балаган тебя так высушил. Не пойду более представления глядеть, не любо мне, когда из-под палки улыбаются.
Гостья вздохнула, снова надолго замолчала. Звякнула донышком чашки, поблагодарила за сок. Кислый – у неё даже голос изменился. Не всякому этот вкус без привычки нравится. Не понимают, что головная боль от клюквенного сока проходит.
– И зачем он выкупил меня? – вздохнула гостья. – Женщина-змея с больной спиной… Неблагодарная к тому же. Вон – ларец оставила дома, забыла со страху. Стыдно. Он всегда берег меня, а я отпустила его одного в дорогу, да ещё с этим клубком в ладони, который то появляется, то пропадает. Изводит его, я вижу… Разве дело?
– Как муж сказал, так и правильно, – строго заверила хозяйка. – Я вот во дворце живу. И не жалуюсь, хотя сюда даже зелень с рынка доставляется, квёлая, с желтинкой. Но никак нельзя самой посадить да вырастить. Что поделаешь, город… лук за денежки покупаем, я едва осилила такое. Стыдно было, ну что я, безрукая, сама не выращу? Потом ещё того стыднее, никто слова не сказал, но я поняла, деревенщиной меня обозвали. Михру позор. Ох, тошно…
