Едва Хольме успел обмотать толстый ствол и закрепить веревку тугим узлом, как ветка, на которой болтался Вида, подломилась, и он камнем полетел вниз.
— Вида! — заорал Хольме.
Но падение Виды в пустоту закончилось так же скоро, как и началось: петля стянула лодыжку юного обходчего, и он повис под пропастью вниз головой.
Хольме начал тащить.
— Плохую я дорогу выбрал! — задыхаясь, сказал он, когда Вида оказался на твердой земле. — Идем к Сочьей тропке!
Трикке времени даром тоже не терял: воспользовавшись отсутствием старшего брата, он стращал слуг рассказами о ведьме из Олеймана.
— Я видел, как вспыхнул помост, — в который раз повторял он свой рассказ. — Словно сухая трава занялась! Раз — и всё в огне. И люди, и кони. А эта стояла и смотрела. Видно, огонь — ей отец родной.
Впервые в жизни его слушали, будто он был не ребенком, а настоящим взрослым. Воодушевленный таким вниманием, он крепил страх жителей Угомлика перед маленькой Ойкой.
Даже Майнар, который тоже был там и все видел своими глазами, не мог с уверенностью сказать, что Трикке выдумал свои страсти. Ведь пламя и впрямь вспыхнуло почти там, где стояла Ойка. Тут волей-неволей, а подумаешь о том, что так ли был неправ Перст Олеймана, вынесший маленькой ведьме смертный приговор?
“Лихая девка” подумал он про себя. — С такой нужно в оба смотреть — чуть не по ее сделаешь, как она одним взглядом тебя испепелит.
Ойку побаивался не только он. Слуги с великой неохотой соглашались сменить Зору у ее постели. Даже старая нянька Арма, вырастившая троих Мелесгардовых, по доброй воле никогда не приходила в покои Ойки.
— Бедовая она какая-то. Такой сторониться нужно, а не в дому привечать, — как бы невзначай обронила она при Зоре, когда та ненадолго покинула покои Ойки.
— Это уж почему? — строго спросила Зора.
— Так пожар, — напомнила Арма.
— Я там была, — отрезала Зора. — И все видела. Ойка, а вместе с ней и мой сын чуть не сгорели заживо. Будь она колдуньей, неужто б не смогла отвести огонь от себя?
Арма лишь пожала плечами. Хозяйка ее была слишком жалостливой и от этого слепой: любой бы увидел, что от Ойки нужно ждать беды.
Вида и Хольме вернулись к Сочьей тропке. Сердце Виды все еще бешено колотилось, стоило ему вспомнить, как он чуть было не сорвался вниз. На Хольме тоже было больно смотреть, разом сошла с него спесивость и высокомерие. Не убереги он Виду, Ванора, а потом и родной отец шкуру бы с него спустили. Да еще и дело, на которое их отрядили, было б не сделано.
— Время лишь потеряли, — выругался Хольме, стуча зубами от холода. — Солнце уже к окоему идет, а мы ни одной ямы не проверили.
— Успеем, — синими от мороза губами просипел Вида. — Ночью и лучину можно запалить.
— Позже всех вернемся! — не унимался Хольме. Он был зол сам на себя за то, что так неосмотрительно повел их через лес.
Они шли, то и дело по колено проваливаясь в тяжелый липкий снег, охая и оступаясь на каждом шагу, на ощупь отыскивая дорогу. Тусклый зимний свет почти погас, а ночной мороз пробрался даже сквозь теплую шубу. У Виды заиндевели пальцы в толстых рукавицах, а ног он и вовсе не чувствовал. Эх, оказаться бы сейчас у огня в доме Ваноры! Но возвращаться, не выполнив наказа, было нельзя, поэтому юноши, надвинув бобровые шапки на глаза, молча шли вперед.
— Слушай! — прохрипел Вида, различив вдалеке глухой шум.
Хольме замер и напряг слух, но услышал лишь свое тяжелое дыхание.
— Показалось, поди, — сказал он Виде.
Но глухой утробный звук раздался снова.
— Медведь! Там же яма! — догадался Вида. — Пошли проверим!
И напролом двинул туда, где кричал, измучившись, пленник. Близость дикого зверя мигом разогнала кровь по жилам, и Вида уже не чувствовал того холода, что раньше. Он на ходу ломал сохлые сучья, уворачивался от колючих веток и стряхивал с плеч тяжелые снежные шапки, падавшие на него с высоких деревьев.
Яма была близко. Уже на подходе юные обходчие заметили тяжелые следы, обрывавшиеся куда-то вниз.
Осторожно, стараясь попусту не злить обессиленного зверя, Вида подобрался к самому краю. На дне ямы, утыканной острыми кольями, скребся раненый пленник. Почуяв своих губителей, медведь опустил голову и зарычал.
— Надо освободить, — решил Вида, вставая на ноги.
— С ума сошел? — воскликнул Хольме, ошарашенный таким предложением. — Как его прикажешь тащить? Иль он схватится за веревку да вылезет наружу сам?
— Оставлять его так нельзя, — решительно возразил Вида. Хоть в их связке Хольме был старше, а потому и главнее, отступать Вида был не намерен.
— Добьем и будет, — предложил Хольме, заглядывая в яму. — Охотники тушу вынут, всяко им и мясо, и шкура.
— Ванора сказал, что бить медведя нельзя! — вскинулся Вида. — Иль ты не слышал?
Но не только Ванорин запрет удерживал Виду от того, чтобы убить зверя — ему стало жалко косолапого дурака, который так опрометчиво угодил в ловушку.
— Так и не бей! — огрызнулся Хольме. — Он себе бочину распорол. Долго не протянет и так, и эдак. Завтра уже сам издохнет.
— А если нет? — не унимался Вида. — Если не издохнет? Ты сам туда прыгни и посиди. Тебе миг за жизнь покажется!
