Теперь даже в материнской любви ему чудилась насмешка. Мать, поди, его просто жалеет, ибо пошел он не в старших братьев… От этих мыслей он и вовсе расстроился, и поскорее поднялся к себе, бросив слугам, чтобы не звали его к ужину.
Он стащил сапоги и швырнул большой охотничий нож, который ему не пригодился в этом обходе, в угол. Какой ему толк от оружия, если никто не видит в нем воина и мужчину? Ему почти пятнадцать, а все — от матери и отца до самого распоследнего слуги считают его ребенком. Он вспомнил об Уульме — того уже в четырнадцать лет взяли нести дозор, а он, Трикке, даже если заикнется о таком, то его лишь осадят и отправят играть во двор с деревянным мечом.
— Почему боги одарили Виду всем, а мне уготовили лишь подбирать за ним крохи? — в сердцах спросил он сам себя, и тут же ему стало еще горше — он вспомнил об Ойке.
Вида был красивый, высокий, плечистый. А он, Трикке, вестимо, был не так хорош — и ростом поменьше, и плечи не столь широки и шутить он так, как Вида, не наловчился. Все говорили, что лицом на Уульме похож Вида, а вот нутром — Трикке. Он не помнил старшего брата, но знал, что с таким красивым лицом можно быть и бирюком, и угрюмцем, а все равно — от девок отбоя не будет. Не удивительно, что гадкая Ойка надышаться на Виду не могла!
Так, жалея себя, Трикке провалялся в постели всю ночь и лишь под утро заснул крепким молодым сном.
***
Зора, поддерживая Виду под руку, вывела его в налитый цветом сад. Земля пахла так пряно и сладко разом, что хотелось набрать ее в ладони и обтереть ею лицо.
— Как давно я не видел неба, — прошептал Вида, задирая голову наверх. Он был страшно худ, а одежда, которую одолжил ему Трикке, болталась на нем, как на пугале.
— Ты выздоровел ровно к свадьбе, — приободрила его Зора, не зная еще, что этим больше огорчает сына, чем радует.
— Две луны и одиннадцать дней, — подсчитал Вида. — Как я был в лесу в последний раз. Но скоро я снова туда отправлюсь! Мне ж еще до зимы главным обходчим быть!
— Обязательно, — согласилась с ним мать, поглаживая его по лицу.
Они прошли в беседку.
— Может, позвать Ойку? — спросила Зора. — Или Трикке?
— Позови, — согласился Вида.
Мать его кликнула слуг и повелела им найти и привести к ее сыну и сестру, и брата.
— Я отлучусь, — сказала Зора. — Надобно написать письмо Кьелепдару. Он все хочет приехать да повидать тебя, спрашивает о твоем здоровье.
И она, поцеловав сына в лоб, оставила его одного.
Вскоре к нему пришла Ойка.
— Вида! — закричала она, еще издалека увидев светлые кудри юноши. — Ты почти что здоров!
— Как хорошо снова ступать по земле, — согласился с ней Вида, откидываясь на спинку скамьи. — Как дышать хорошо! Раньше я о таком и не думал, а сейчас каждый вздох ценю…
Он совсем не ждал, что маленькая Ойка заплачет от его слов.
— Что ты, Ойка? — обескураженно спросил он.
— Если бы ты умер, Вида, умерла бы и я! Не хочу я жить на свете, коли и ты на нем не живешь!
Ойка тряслась от рыданий, запоздало пугаясь того, чего, по великому счастью, с ней не случилось.
— Не плачь, Ойка, — попытался утешить ее Вида. — Живой я, живой! А умру еще очень нескоро.
Он обнял девочку и прижал к своей впалой груди, стараясь унять ее горе.
— Предатель! — услышал он за спиной голос младшего брата и обернулся — Трикке глядел на него с такой горечью и ненавистью разом, что ему стало не по себе.
— Ты — лжец, Вида! — выплюнул Трикке, подходя ближе и обвиняюще указывая на брата пальцем. — Ты обманул Бьираллу, а теперь хочешь обмануть и Ойку. Говорил, что и не смотришь на нее, а сам средь бела дня на глазах всех слуг милуешься!
— Что ты говоришь? — спросила Ойка, не меньше Виды изумленная таким обвинением.
— Правду, — сказал Трикке. — Он дал обещание Бьиралле и передумал, а теперь желает соблазнить тебя!
Лицо Виды порозовело от гнева:
— Сдурел ты, что ль? — заорал он на младшего брата.
Но Трикке было уже не остановить:
— Ойка! — обратился он к девочке. — Неужели ты не видишь этого? Неужели не понимаешь? Он ведь не любит тебя да никогда не полюбит! Хоть вырви свое сердце из груди, Вида не примет его!
— Молчи! — закричала Ойка и закрыла руками уши.
— Ответь за свою клятву! — снова обернулся к брату Трикке. — Ты дал слово Бьиралле, вот и держи его!
— Отвечу, — процедил в ответ Вида. — Клянусь. Но как бы тебе не пришлось пожалеть о своих словах.
Ойка, прижав платок к глазам, выбежала из беседки. А Вида поплелся следом, сгибаясь пополам и глуша в груди стоны. Трикке остался стоять, где стоял, пытаясь понять, о чем же он может пожалеть. В тот миг он ненавидел брата больше всех на свете и был бы рад, если бы никогда в жизни ему не пришлось видеть это лицо да слышать этот голос.
Вида с трудом доковылял до дверей замка и повалился на ступеньки, где его нашли слуги и проводили в опочивальню. Хотя слова Трикке и больно ранили его, не признать, что младший брат был прав, Вида не мог: он действительно обманывал Бьираллу, не решаясь сказать ей о том, что его любовь к ней прошла.
— Я не трус, — прошептал он, укрываясь одеялом. — Я не трус…
