— Послушайте! — вдруг сказал Карамер, который почти что сразу и освоился среди двух висельников и хитрого старика. — Давайте пойдем быстрее, солнце ведь уже заходит, а нам нужно дойти до воды, ибо те, кто придут сюда будут с собаками.
— Ты разве не видишь, что перед тобой немощный старик? — взревел Ях и замахнулся своей палкой. А затем прибавил ходу и легко обогнал всех остальных. — Ежели ты не выведешь нас отсюда, то мне придется тебя убить. Я лишний рот кормить не буду.
Не успел еще Вида добраться до Гололетней пустоши, как Зора, потеряв и второго сына, слегла от горя.
— Сыночек мой! Видочка! — беззвучно плакала она целыми днями. — Почему ты?
Ойка и Мелесгард не отходили от нее даже ночью, всеми силами стараясь ее утешить, а вот Трикке покои матери обходил десятой дорогой — так страшно ему было увидеть в ее глазах сожаление, что это не он, а Вида покинул Угомлик.
— Куда же он уехал? — вопрошала Зора, виноватя себя за то, что не уследила за сыном, не уберегла его от беды. — Где он теперь?
Однако вскоре Перст прислал Мелесгарду письмо, в котором рассказал о встрече с Видой накануне его отъезда и о решении юноши вступить в Южный оградительный отряд.
— Оградители? — побледнел Мелесгард, прочтя послание. Он не понаслышке знал, каким опасным местом был стан на границе. Рийнадрёкцы с одной стороны, беглые преступники — с другой. Мелесгард не мог сдержать слез, стоило ему представить, как быстро оборвется жизнь его среднего сына в этом проклятом отряде.
— Оградители? — вскричала Зора и лишилась чувств.
А придя в себя, тотчас же засобиралась ехать на границу и умолять Виду вернуться назад.
— Я отправлю его в Неммит-Сор, в городскую стражу, — сообщила она мужу, складывая вещи в дорогу. — Я напишу господарю и упрошу его принять Виду на службу. Я увезу его из отряда!
Мелесгард и сам бы, не медля, бросился вслед за Видой, если бы не знал, что сын его, такой горячий и упертый, ни за что не согласится поехать обратно. Он хотел написать хардмару оградителей и уговорить того вынудить Виду оставить службу, но и эта мысль им была отвергнута — таким письмом он лишь опозорит его перед всеми, выставив слабаком и трусом. Мелесгард не думал, что ему снова придется потерять сына, а потому не мог ничего ни делать, ни думать, ни здраво решать. Только вот жену на границы он все же не пустил.
— Рийнадрёкцы к нам захаживают не каждый день, — попытался успокоить он Зору, — бои идут не всегда. Будем молиться всем богам, какие только есть, чтобы Вида пережил свою службу.
И Зора, совершенно больная и разбитая, согласилась не ехать.
А весь Низинный Край тем временем вовсю судачил о том, что же вынудило среднего Мелесгардова вот так сняться из отчего дома. Слухи разнились: одни говорили, что причиной такого бегства стало то, что молодой наследник влюбился и позабыл о единожды данном слове своей невесте. Да и в кого? В бродяжку, которую подобрала его мать в Олеймане. Другие утверждали, что зимой на Виду при обходе напал в лесу бешеный волк и отравил ему кровь ядовитой слюной, отчего у юного Мелесгардова, дескать, в голове все помутилось, и забыл он и мать с отцом, и имя свое, и диким зверем сбежал в лес. Третьи божились, что волк Виду не травил, но зато знатно изувечил — все лицо погрыз, руки да ноги, так что теперь сидит тот обездвиженным калекой и с ложки кормится, а Мелесгардовы честным людям головы дурят, рассказывая, что сын их в отъезде, а сами стыдятся, мол, такого уродца. Сплетникам, конечно, мало кто верил, но и спорить никто не спешил: а вдруг правда?
А Видины друзья, узнав от всезнающего Ваноры о расстроившейся свадьбе, страшно опечалились.
— Это все Бьиралла! — заявил Игенау Ваноре. — Такого парня перевела!
И добавил:
— Я вот никогда не женюсь! Я уж навидался, что бабы могут с тобой сотворить.
Иверди, который тоже был не женат, лишь кивнул.
— Такой обходчий был! — согласился он с Игенау. — И весь вышел!
Даже Ванора, обычно немногословный, на чем свет ругал дуру-Бьираллу, из-за которой они лишились Виды:
— Обходчего такого трудно будет сыскать. Хуть самому снова обход возглавляй!
А сама брошенная невеста в это время, не помня себя от горя и унижения, целые дни проводила в своих сверкающих покоях, плача навзрыд. Перст даже устал уговаривать строптивую дочь перестать злиться да голосить. Вида, конечно, сплоховал, но он сам себя осудил и сам же вынес приговор. Вида не просил ни прощения, ни помилования, а уехал из дому, чтобы деяниями своими искупить вину.
— Молодой он да глупый, — развел Перст руками. — В его годы всякое бывает.
Хоть и опечалили его вести о том, что свадьбы не будет, а все же не так сильно, чтобы он без конца думал об этом и поминал дом Мелесгардовых дурным словом.
Только Бьиралла так не считала. Сначала она сильно удивилась, что ее заботливый и любящий отец не расстроился от того, что дочь его оказалась брошенной перед свадьбой.
— Как же так? — против воли дивилась Бьиралла. — Почему отец не печется обо мне?
