Бьираллу гложила обида. Это она должна была отказаться выйти за Виду сразу же, как увидела у его постели ту нищую девку! Она должна была бросить его перед свадьбой и тут же выйти замуж за другого — куда как более красивого, смелого и богатого! А сейчас все смеются над ней! Слуги скалятся, за глаза называя ее брошенной невестой!
От этих горестных мыслей слезы вновь начинали брызгать из глаз.
— Вида поплатится. Вида пожалеет о том, что совершил. Он кровью своей умоется, — шептала Бьиралла, втайне надеясь, что Виду и впрямь постигнут самые страшные и суровые кары, которые только можно себе вообразить.
Она и сама не знала, откуда в ее юном сердце было столько злобы и что породило ненависть такую глубокую и такую сильную.
Бьиралла перестала выходить из своих покоев и почти не притрагивалась к еде. Румяные щеки поблекли, словно побитые морозом цветы, а лицо, такое нежное и прекрасное, посерело и осунулось.
Бьиралла никогда не любила Виду. Красивый и храбрый парень лишь на время занял ее мысли, как дорогая и редкая игрушка, которой Бьиралле тотчас же захотелось обладать. Даже его шрамы не отпугнули, не оттолкнули ее, ибо были свидетельством храбрости ее жениха, отличием, которым могла она похвастаться перед остальными — глядите, мол, но и здесь у меня все самое редкое да ценное!
— Вида ответит за свое деяние! — в который раз пообещала себе Бьиралла и пошла к отцу за тем, чтобы вновь поплакаться ему на свою горькую да незавидную долю брошенной перед самой свадьбой невесты.
***
Утром третьего дня Виду разбудили страшные крики. Он подскочил на месте, выхватив из рукава свой кинжал, с которым по совету Умудя не расставался даже ночью, и прислушался — оградители ругались из-за рваной выцветшей рубахи, которая могла сгодиться разве что на перевязи.
Вида стал одеваться.
— Эй, друг, — позвали его снаружи. — Не подсобишь ли?
Вида вышел и увидал Ракадара, скинувшего с себя рубаху и сапоги и держащего маленький топорик для рубки хвороста.
— Подсоблю, коли смогу, — ответил Вида, жмурясь от солнца.
— Нам бы сушняка наносить для костра-то.
— Пошли, — согласился Вида и последовал за Ракадаром, который осторожно ступал босыми ногами по жесткой земле. — Заодно и поговорим да расскажешь мне, как тут все устроено. Вчера-то и сил не было у меня слушать.
— А что тебе знать охота, ты говори сразу.
— Как вы живете тут? Я заметил, что кормят здесь не слишком-то сытно.
— Живем, как поживется, — осторожно ответил Ракадар. — Я-то шибко-то не балованный, мне и наш шатер за дворец сойдет, а похлебка, коли она не пустая и есть в ней хоть немного пшена, за пир. Мне жаловаться не на что, но я и не предводитель. Кому, может, и тяжко приходится, но ведь Хараслат не держит. Коли знаешь, что найдешь что получше, так и иди на все четыре стороны. Только платье-то оградительское сначала сними. Я вот никуда не пойду. По мне, а нынешняя моя жизнь в тыщу раз лучше прежней.
— А где ты раньше жил? — спросил Вида, позабыв, что в отряде было не принято расспрашивать о прежней жизни.
— В Койсое, — ничуть не смутившись, ответил Ракадар.
— Я это слыхал, что в Койсое, да только все никак не разумею, почему так худо.
Ракадар усмехнулся, растянув губы в широкой улыбке, и сказал:
— В Койсое-то хозяева живут хорошо, а вот рабам не позавидуешь.
Вида вытаращился на Ракадара. Он ни разу в жизни не видал ни одного раба, пусть даже и бывшего. С детства он знал, что любой благородный муж предпочтет смерть рабству и сам лишит себя жизни, только бы не попасть в кандалы.
— Кажись, вон там сушняка вдосталь будет, — указал он куда-то вдаль, не желая больше даже глядеть на презренного и жалкого Ракадара.
Раб — не человек, не воин и не благородный муж. Даже за стол с ним никто не сядет. А Вида же две ночи проспал подле Ракадара! Чуть ли не из одной миски с ним ел!
Хотя теперь Виде даже думать было противно о Ракадаре, любопытство все же взяло над ним верх, и он украдкой поглядел на оградителя. Как же попал он в рабство? Чего натворил такого, что у него отняли самое дорогое — свободу? Да и как оказался здесь? Ведь неволя — это не отряд, где каждый может прийти да уйти, когда ему пожелается…
— Что ты там делал? — грубо спросил он.
Ракадар обернулся и сощурил свои темные пустые глаза.
— В рабстве-то? Известно что — ел да пил в волю да спал до обеда на пуховых перинах и шелковых простынях. А тебе-то какая нужда знать?
— Я раньше не видел рабов, — неприязненно ответил Вида.
— Я не раб, друг, а вот ты бы так не говорил лучше, а то мы и друзьями можем перестать быть.
— Ты мне и так не друг! — выкрикнул Вида.
От покорности и дружелюбия Ракадара не осталось и следа. Он откинул топор в сторону и яростно крикнул:
— Тогда тебе лучше убраться отсюда! Тут все рабы. Али ты думал, что к господарям попал?
— Что ты несешь? — неприязненно спросил Вида, отшатнувшись от Ракадара, словно от прокаженного. — Хараслат…
Койсоец рассмеялся ему в лицо:
