— Хараслат шесть зим кряду был пленником во Всгоре, пока не сбежал. Умудь был надсмотрщиком рабов в Койсое на самом большом рынке, когда однажды увидал там собственного брата, только в кандалах и с каленым клеймом на лбу. Ширалам хоть и не был в рабстве, но родился от рабыни в Опелейхе. Фистар из нас токмо рабам не родня, но и он не из благородных — ярмарочный вор да конокрад. Тут все, на кого ни укажи, пришли сюда из такой грязи, от которой уже вовек не отмыться. Помни об этом, о, господин наш Вида из Низинного Края!
Вида повернулся и бегом бросился от Ракадара. Он даже не заметил, как добежал до становища. Слова Ракадара поразили его в самое сердце — рабы, хоть бывшие, хоть настоящие, были здесь, в отряде! И Хараслат, который так ему понравился, тоже раб. А Умудь лишь немногим лучше — распорядитель торгов!
Он бежал к стойлу, туда, где оставил своего коня. Ветерок степенно жевал сено рядом с другими лошадьми и громко сопел. Увидав хозяина, он недовольно прижал уши к голове и фыркнул.
— Уезжаем мы отсюда, — сказал ему Вида, надевая на коня уздечку. — Больше ни дня я тут не проведу, и пусть все боги мира покарают меня.
Он похлопал Ветерка по ладной блестящей шее и ловко накинул на него тонкую дорогую попону, которую Ракадар повесил сушиться на веревку, натянутую между двумя деревьями.
Но конь вовсе не желал сниматься с теплого места, где успел завести знакомство с новыми лошадьми и собаками. Только хотел Вида обойти его сбоку, чтобы подтянуть подпругу, как Ветерок, сердито поглядев на хозяина, несильно, но ловко лягнул того ногой точно в грудь. Вида, словно пробка, вылетел из стойла и упал на землю, на миг потеряв сознание от одуряющей боли.
Отлежавшись, Вида с трудом встал на ноги и поковылял к своему шатру. Дойдя, он чуть не ползком влез вовнутрь и неуклюже повалился на свою перину.
— Случилось что, друг? — участливо спросил его Фистар, который сидел в самом темном углу, подобрав под себя ноги.
— Ничего, — прохрипел Вида, скорчившись на своей постели.
— Эк так, что ничего, когда вижу я, что тебе нездоровится?
— Конь…копытом… — просипел Вида.
— Так он тебе и кости все мог перебить, оглядеть надо.
И Фистар, не дожидаясь Видиного согласия, выскользнул из шатра.
— Умудь! — услышал Вида его крик. — Давай сюда.
И через миг уже Умудь да Фистар вдвоем стояли подле Виды.
— Лежи, — сказал ему Умудь. — Я рубаху твою сниму и посмотрю, что там да как. Ребра конь мог перебить.
Вида кивнул. Ему было нестерпимо больно, куда сильнее, чем когда его рубцы начали подживать. Он даже и не думал, что бывает такая боль. В тот миг было ему все равно, кто поможет ему — раб или господин, только бы полегчало.
Умудь стащил с него рубаху и, почти не дотрагиваясь жесткими мозолистыми пальцами до его тела, ощупал место удара.
— Ушибся ты, друг, — сказал он, разглядывая синее пятно, начавшее расползаться по груди Виды. — Неудачно уж. Достань в сундуке тряпок да бадяги, — обратился он к Фистару, и тот сразу же бросился выполнять его приказ.
У Виды почернело в глазах. Не будь он мужчиной и воином, то давно бы уже закричал от боли. Он едва дышал. Но когда Умудь намазал его грудь густой зеленой кашицей и туго перетянул его поперек, то крик, против воли, вырвался из его груди.
— На вот, отпей, — услышал Вида и уже, проваливаясь в беспамятство, увидал знакомую склянку, наполненную маковым молоком. Тем самым, от которого первой ночью отказался юный Лимар.
***
Очнувшись, Вида поморщился. В тот же миг боль в груди, хотя и не такая острая и сильная, как раньше, вернула ему память. Теперь он еще долго не сможет покинуть это проклятое место.
Виде стало жалко себя оттого, что он так глупо тратит свою жизнь. Он с трудом приподнялся на своем тюфяке и тут же повалился обратно.
— Ширалам, — негромко позвал он, но на его удивление, тот сразу откликнулся.
— Где Ракадар? — просипел Вида.
— С Умудем ушел. Хараслат отправил их окрест оглядеть. Они сегодня вроде как в дозоре будут.
— Напиться не будет ли?
— Койсойское пойло, — усмехнулся Ширалам. — Ракадар оставил, но сомневался, что ты его захочешь. Он не будет, побрезгует, сказал он, когда уходил.
Значит, Ракадар рассказал всем, что крикнул ему сегодня Вида.
И чего же Ширалам так ходит за ним, как за своим, коли знает, что думал Вида о рабах? Чего же они не прибили его, пока лежал он в беспамятстве?
— А ты чего не пошел? — спросил Вида, жадно глотая обжигающий напиток.
— Хараслат оставил при тебе. Сказал, чтобы от тебя я ни на шаг не отходил. Вдруг чего понадобится…
И Вида почувствовал, как по его лицу потекли слезы. Первый раз за всю свою жизнь, с тех пор как он променял пеленки на теплые меховые сапоги, он плакал. Вида гневно приказал сам себе остановиться, но не мог: он вдруг ясно понял, как же тяжело жилось все эти годы Уульме. Понял, каково это — оказаться на чужбине.
