Ширалам и Фистар долго не хотели предавать Хараслата, который обучил их всем воинским премудростям, но вскоре сдались и они. Их распирало от любопытства, а когда они увидали то, как другие умело и ловко уворачиваются от ударов палок, служивших учебными мечами, им тоже захотелось сей же миг попробовать свои силы.
Вида радовался и гордился тем, как быстро его хардмарины осваивают то, на что у многих уходят месяцы учения. Да только быстрее всех схватывал не Денови, старательно размахивающий мечом, не Ельма со своим братом Ельвой, не Ширалам с Фистаром, а ненавистный койсоец. И Вида не мог не восхититься Ракадаром, даже против своей воли. Бывший раб превосходил остальных в силе, ловкости и выносливости. Вида однажды даже позавидовал его прыти, когда койсоец легко увернулся от ударов сразу троих оградителей, двигаясь так быстро, что никто не мог нащупать в нем слабое место.
И Вида начал понимать, что презрение к Ракадару вытекает из него, как вино вытекает из дырявой бочки. С детства Вида помнил, что боги делают воинами не всех, а только тех, кто благороден и чист сердцем. И раз койсойский раб был настолько хорош в ратном деле, то, быть может, сердце его ничуть не хуже Видиного, хоть он и вырос не в роскошном дворце, а в вонючем прогнившем Койсое. Но Ракадару он об этом не говорил, боясь привязаться к койсойцу еще сильнее.
Однажды, когда урок был в самом разгаре, Ракадар, забывшись, больно ударил своего противника палкой под колено, что тот, взвыв от боли, повалился на землю.
— Что ты делаешь? — заорал на него Вида, мигом подскочив к лежавшему на земле Асде — хардмарину Валёна.
— Я случайно, — начал оправдываться Ракадар, отступая на шаг назад.
— Ты дурной и опасный! — не унимался Вида. — Это урок, а не настоящий бой! Убирайся с поля и жди, пока я тебя позову! А ты, Асда, вставай и передохни, — обратился он к лежащему на земле хардмарину.
Асда прохромал к зевакам, которых пока не брал к себе Вида, но которые исправно приходили посмотреть на его уроки.
Вида повернулся к остальным, желая продолжить урок, но заметил, как Ракадар, бросив свою палку на землю и сгорбив плечи, спешно удаляется от остальных. Вида понял, что обидел своего собственного хардмарина, заступившись за чужого, и на миг возненавидел сам себя.
— Обождите здесь, — коротко сказал он и поспешил за койсойцем.
— Ракадар! — закричал Вида, догоняя оградителя. — Ракадар!
Тот обернулся. Ему хотелось провалиться сквозь землю, но не исполнить приказа хардмара он не решился.
Вида подбежал к нему:
— Я был неправ.
— Я же дурной и опасный! — зло осклабившись, ответил Ракадар. — Дикий зверь, всю жизнь просидевший в койсойской клетке! Как я еще смею стоять рядом с таким господинчиком как ты? Как смею дышать с тобой одним воздухом?
Он разом решил припомнить Виде все старые обиды.
— Я был глупцом, Ракадар, — перебил его Вида. — Я кроме Низинного Края ничего и не видел.
Вида перевел дух и продолжил:
— Но здесь не Низинный Край, Ракадар. Здесь не мой дом, но правда — она везде одна.
— И какая же твоя правда?
— Что везде есть и хорошие, и плохие, и слабые, и сильные, и низкие, и благородные. Только где-то они едят из золотых блюд да спят на шелковых простынях, а где-то — одеты в лохмотья да делят один кусок на всех.
Он закрыл глаза и ясно увидал своего брата Уульме, который, как и он, ушел из родного дома:
— Богатство и бедность — лишь личина, а вот истина, она всегда внутри. Я понял это. Раньше я думал, что благородство дается богами и ими же забирается обратно, а сейчас я вижу, что даже бывший раб может быть благороднее высокородного хардмара.
Ракадар отвернулся. Никогда и ни от кого он не слыхал таких речей. Жизнь его была наполнена одними страданиями. Сначала голод, такой, который терзает даже во сне и который не заглушить даже смертью. Потом рабство и вереница все новых людей, которые покупали и продавали его, словно вещь или скот, не думая о том, что и у него было сердце и гордость. Он вспомнил зловоние и шум Койсоя, всех людей, кто приходил туда по своей воле и всех рабов, которых пригоняли для торгов. Вспомнил тысячи и тысячи гнусных лиц вырожденцев и преступников, жестоких и низних, вспомнил побои и новый страшный голод.
Только Умудь был добр к нему. Он увидал его на торгах, где и сам был надзирателем, и пообещал ему свободу. А через несколько дней привел к нему Хараслата, который, не торгуясь, выкупил его у Цернета. А когда его привели в оградительный отряд, то ведь только Умудь стал ему другом, ежели не считать самого Хараслата. А теперь вот Вида — его новый хардмар — стоит перед ним и говорит с ним так, будто был он ему братом.
— Прости меня, Ракадар, — сказал Вида, и голос его дрогнул. — Твое сердце оказалось благороднее моего.
— Я не держу зла на тебя, Вида из Низинного Края. Мне нечем гордиться, ибо кроме жизни в Койсое — дрянной и несвободной, я ничего и не знал. Но я всеми силами стараюсь смыть с себя всю грязь.
