— Иди, господин, поиграй лучше! — спровадила она мальчика и Трикке, оскорбленный таким советом, отправился наверх к Ойке, но и там ему были не рады — старый знахарь его даже и слушать не стал, а молча закрыл перед его носом дверь.
Только на десятый день к Ойке начала возвращаться мало-помалу жизнь, но Трикке и этого было довольно: узнав, что девочка очнулась, он тотчас побежал к ней.
Ойку посадили на кровати, обложили подушками и укрыли сразу тремя одеялами. Волосы ее хотя еще и не вернули себе свой цвет, но в них уже виднелись золотистые пряди.
— Ты чего удумала болеть? — выпалил он, вбегая в ее покои. — Мой брат зовет тебя днем и ночью, а ты тут занедужила, словно нам всем назло!
Ойка пожала плечами.
— Я не нарочно, Трикке, — ответила она без обычной для себя робости.
— И долго ты собираешься перину мять? — не унимался Трикке. — Долго Вида ждать тебя будет?
— Если ты так заботишься о брате, — вспыхнула Ойка, — то и иди к нему, а не сиди здесь, точно приклеенный!
Трикке аж рот разинул — никогда прежде не видел, чтобы Ойка себя так воинственно вела.
— Сдурела ты, что ль? — выпалил мальчик, во все глаза глядя на то, как Ойка сжимает и разжимает свои маленькие кулачки.
— Иди! — повторила Ойка. — А не то я тебя заколдую!
Трикке не знал, в шутку она так сказала или и впрямь хотела его заколдовать, но проверять не стал. Ему сразу вспомнился горящий Олейман, и давно похороненный страх перед ведьмами мигом ожил в его сердце.
И он вышел из ее покоев, с силой захлопнув за собой дверь. Надо же, думал он про себя, все словно с ума сошли в этом доме. Вида чуть не умер, а Ойка же ведет себя так, будто она здесь главная госпожа.
Но с того самого дня Ойка начала крепнуть на глазах — не прошло и нескольких дней, как она, еще более тощая, чем обычно, но с горящими решительным блеском глазами, спустилась вниз и заявила Арме, а потом и Зоре, что теперь тоже будет помогать выхаживать Виду.
— Ты же сама еще не оправилась, дитя, куда тебе такая забота? — попыталась отказать ей Зора, но девочка, как и тогда с Трикке, не смешалась, не опустила глаз, не подчинилась приказу.
— Вида же звал меня, — сказала она. — А как я могу не исполнить его волю?
И, будто лекарская премудрость была давно ею постигнута, начала споро смешивать сушеные травы в большой ступке.
А Бьиралла, о которой все в эти дни позабыли, поначалу страшно разозлилась и на своего непутевого жениха из-за отложенной свадьбы, и на других обходчих, что не пошли вместо него, и на сам проклятый черный лес. Ей было до слез обидно, что торжество, к которому она так усердно готовилась, не состоялось в срок, а свадебный наряд, пошитый для холодной зимы, не годился для празднования жарким летом. Но потом, вняв увещеваниям своего отца и заверениям, что праздник будет еще пышнее и богаче, а платье ей пошьют еще красивее, немного оттаяла, а когда до нее дошли слухи о том, что Вида теперь настоящий герой, гнев ее и вовсе утих и она согласилась ждать.
Когда снег местами сошел, а солнце подсушило мягкую влажную землю, Бьиралла решила проведать своего жениха. Она прибыла в Угомлик рано утром, ожидая увидеть юношу в добром здравии, и очень рассердилась, когда Зора сказала ей, что Вида еще слишком слаб, чтобы принимать гостей.
— Он и имя свое не всегда помнит, больше в забытье лежит.
— Но я его невеста! — топнула ножкой Бьиралла, не привыкшая слышать отказ. — Я желаю взглянуть на него!
Зора тяжело вздохнула. Она чувствовала, что Бьираллу не заботил Вида, что та лишь хотела удостовериться, что раны, о которых все говорили, не изуродовали его лица, а рука не повисла высохшей плетью.
— Вида! — требовательно позвала она, когда Зора все же проводила ее к жениху. — Вида!
Бьиралла была уверена, что стоит ей оказаться рядом с юношей, как он тотчас же придет в себя, но этого не произошло — сколь ни повторяла она его имя, Вида не шелохнулся.
Постояв еще немного возле постели больного, Бьиралла без особого сожаления позволила Зоре себя увести.
— Я устала, — поджала она алый рот. — Я хочу чаю!
И Зоре ничего не оставалось, как приказать напоить дорогую гостью чаем, накормить пирогом и отправить домой.
— Не будем им счастья, — сказала Зора, глядя, как резвая четверка лошадей увозит Бьираллу из Угомлика. — Не любит она сына.
Только через месяц Вида уже окреп настолько, чтобы самому, без поддержки, сидеть на перинах. Раны его хоть и затянулись, но заживать не спешили — даже дышать ему было больно, а когда он попробовал взять правой рукой пустую чашку, забытую кем-то из слуг, то чуть не расплакался от бессилия.
Ойка, зайдя к нему с новым отваром и увидев его расстроенное лицо, бросилась утешать юношу:
— Ты не торопись, Вида, времени-то мало прошло. Скоро ты и вставать сможешь, и ходить…
— А нож я тоже смогу держать? Топор? Тесак? — едва сдерживая слезы, спросил Вида. — Меня ж обходчие к себе близко не подпустят, такого калеку!
Девочка нерешительно подошла к Виде, присела рядом и погладила по голове.
— Ты станешь сильнее, чем был! — пообещала она со всей пылкостью, на которую была способна.
Вида вытер глаза и благодарно улыбнулся:
