Валён подошел к Виде первым. Он не был обижен ни на Виду, ни на оградителей, выбравших того главным хардмаром. Бывший висельник, осужденный за убийство родных братьев, решил, что ему и так повезло в этой жизни.
— Не помри скоро, Вида, — пожелал ему Валён.
— Ты тоже, — промолвил Вида, еще не осознав всей правды. Оградители выбрали его, а не Валёна, хотя тот был дольше и знал их лучше. Он был таким же, как и они — преступником, сиротой и скитальцем.
— У нас двести и двадцать воинов. У Валёна сто. Значит, еще десяток должен отойти к нему. Должно быть поровну.
Такие слова всем показались справедливыми и в хард Валёна быстро перебежали недостающие для ровного счета оградители.
— Теперь же каждый может провести вечер так, как того пожелает. В честь моего избрания, я хочу открыть ту бочку с вином, что зарыл Хараслат под своим шатром.
Валён просиял.
— За это я пойду с тобой до конца, хардмар, — усмехнулся он.
А Вида подумал, что это самое малое, что он теперь может сделать для своих людей.
Едва Иль отперла лавку, как к ней ввалился человек в пыльном платье и забитых грязью сапогах.
— Письмо! — выдохнул он, протягивая мятую бумагу и падая на скамью. — Всю ночь скакал. Чуть коня не загнал. Госпоже лично в руки!
Иль кликнула Оглоблю и повелела ему принести гостю выпить, а сама расправила послание.
Написано было на оннарском, чьи мудреные буквы Иль еще не знала. Оглобля, к которому она обратилась за помощью, тоже пожал плечами:
— Грамоте не обучен, — отрезал он.
Вестовой, отдышавшись, привстал:
— Я могу прочесть, — предложил он и взял письмо. — “Иль из лавки “Стекло и изделия”, что в Опелейхе, в Южном Оннаре”.
— Это я! — воскликнула Иль, и кровь отлила от ее лица, когда догадалась она, от кого было послание.
— Прошло много дней, как я видел тебя в последний раз, и молю богов, чтобы за это время ты не забыла меня, ибо я вспоминаю о тебе каждый день. Письмо мое коротко: грядут бои за Гарду, бои с такими же, как и я, рийнадрёкцами, решившими захватить город! Одни боги ведают, переживу ли я эту битву или паду, защищая свой град… Если воля их будет такова, что упокоюсь я на подступах к городу, то…
— Довольно! — прервала чтеца Иль и закрыла лицо руками.
— Господин просил не ждать ответа, — сказал вестовой, вставая. — Обратно мне надо.
Иль, все так же, не отрывая от лица ладоней, кивнула.
— Я могу и на словах передать, — уже в дверях добавил вестовой.
Иль покачала головой и отвернулась, но, едва рийнадрекец покинул лавку, как она осела на пол и затряслась от рыданий.
— Хоть боги нордарские бессильны на чужой земле, — зашептала она, размазывая слезы по щекам, — но других я не знаю… Вот и прошу милости не для себя, а для другого… в сечи… Пусть обойдет его смерть, пусть просмотрит его… Пусть он живет долго, пусть воротится домой…
Дверь скрипнула, и в лавку вошли первые покупатели. Иль вскочила на ноги, вытерла мокрое лицо и приветливо улыбнулась:
— Лучшие изделия из стекла вы найдете здесь, в лавке Забена!
А сам старик, который наблюдал за Иль через щелку в двери, не мог не восхититься той силой, которая скрывалась в его юной работнице: хотя и сердце ее разбилось, словно стеклянная бутыль, гордая кера Нордара никому не желала показывать своих слез.
Только вечером, когда Забен выпроводил последнего покупателя, улыбка сползла с лица Иль и она, сославшись на усталость, ушла к себе. Недочитанное письмо она спрятала на груди и долго лежала, пытаясь подавить в себе страх за Лема, идущего на смерть.
А Уульме, который тоже не спал, вспоминал о своей прежней жизни.
***
Забен теперь часто отпускал толкового работника в город, а Уульме всегда возвращался в срок. Он никому не говорил, почему его так тянет со двора, боясь, что дураки-подмастерья сначала поднимут его на смех, а потом и выболтают его тайну хозяину: на соседней с мастерской улице жила девчонка, которая очень уж нравилась Уульме. Да и она, казалось, не прочь подарить улыбку высокому красивому юноше.
Принарядившись, Уульме вышел из мастерской и, поигрывая на солнце своим кинжалом, пошел прямо, надеясь встретить смешливую Гулду возле лавки с гребнями и лентами. Так и было: юная дочка торговца красовалась у большого зеркала, выставленного наружу, и накручивала на палец прядь волос.
— Гулда! — позвал Уульме.
Та обернулась и сделала вид, что очень уж удивлена его видеть.
— Уульме! Ты здесь как оказался?
Уульме смутился. Честно сказать, что он искал встречи с ней, он не решился.
— Гулял, — коротко ответил юноша.
— И я гуляю, — надулась девица, ожидав услышать совсем другой ответ.
— Тогда пошли вместе, — предложил он и протянул ей свою руку.
Гулда, помедлив, согласилась. Шли они молча, только девушка искоса поглядывала на него, надеясь, что Уульме первым начнет разговор.
— Как твой отец? — наконец выдавил из себя молодой подмастерье. Лихо вести беседы с девицами он не умел.
— В Васку уехал, — коротко ответила ему Гулда.
— Забен тоже туда собрался. Наше стекло там влет уходит. Не успеешь выставить товар, как уже и нет его.
