— В колонну по два становись, — рычал Ващенко. — Шагом арыи! Да чтоб у меня не растягиваться. Вот.
— А пошел ты… — сердито пробормотал высокий малый с круглым лицом, собрав полную галошу снега.
Саша глянул вокруг. По холмистой равнине разбрелись кучки деревьев. Голые, стылые, едва держали они изломанными ветвями серое низкое небо. Кое-где сидели черные ели, глубоко запрятав обмерзлые лапы в осыпанный иглами снег.
— Веселей, веселей, не растягивайсь. Показалась линялая арка с деревянными башенками и завершающей звездой. Красные литеры между двух флажков сообщали: "В/Ч 21420. Добро пожаловать!" Ващенко постучал по серому дереву:
— Вот, это наша часть начинается. 21420 наша часть. Вот. Устав от пространного объяснения, Ващенко полез в карман.
— Ну, у кого мои папиросы? Несколько рук быстро протянули пачки "Беломора", "Примы", "Дуката", Ващенко перемял несколько пачек, выбрал "беломорину", задымил.
— Вот, служба пойдет как штык. В баню сейчас идем, — он помолчал, видимо припоминая что-то важное. — Главное не растягиваться. Теперь шли длинной аллеей, обсаженной молодыми березами. Показался штаб: узкий одноэтажный барак с деревянным забором.
— Стой! Не расходиться.
— А как насчет не растягиваться?
— Вот я тя растяну, студент вшивый! — злобно оскалившись, Ващенко скрылся в штабе. Саша глянул на Шаброва.
— Ну, у кого мои папиросы? Высокий парень с круглым лицом махнул галошей:
— Много снега намело в этом королевстве. Некто, по фамилии Жуков, держался в сторонке. Уже шел слушок, что чуть не племянник того Жукова.
— Опять племянник.
— А я в гробу видел эту службу. Меня с пятого курса повязали. Секретарь, поганка, говорит: — все, Мироненко, пора и честь знать. Прощаешь вас, засранцев, прощаешь, вы на голову и садитесь. — С пятого курса! — он горестно покачал длинным туловищем. Из штаба выбежал Ващенко и от ворот заорал:
— В две шеренги становись!
Рекруты, нехотя, вытянулись в две кривые линии.
— Равняйсь!
— Кто там… в душу, вертится?!
— Земля вертится.
— Кто это сказал.
— Коперник сказал.
— Коперник, два шага вперед!
— Ха, ха, ха…
— Что тут у вас? — замполка Хуличенко холодно глянул на гогочущие ряды.
— Сыррно! Товарищ подполковник, новобранцы, согласно вашего приказа…
— Вольно, вольно. Здравствуйте, товарищи новобранцы.
— Здравствуй.
— Здорово.
— Здравия желаем.
— Вижу, вижу плохо учили вас в институтах. Ващенко, ну-ка поработай с ними пока не научатся. Да строевым, строевым, — и подполковник несколько раз припечатал хромовой сапожкой.
— А разгильдяев — на кухню.
— Так точно…
К бане притащились затемно, одолев бесконечное мертвое поле. Ветер взвивал снежную крупу и, раскрутив, бросал в онемелые лица. Нехотя раздевшись в холодном предбаннике, Саша подхватил шайку, толкнул дверь, обитую старой телогрейкой. В щелястых скамьях навечно поселился кислый запах сырости и хозяйственного мыла. У бочки шевелилась фигура, ныряя шайкой в черную глубину.
— Поздно вы, ребята. Топить-то уж часа два как бросили.
— Веселей, веселей, — бодрил предбанник Ващенко. — Нуретдинов, ну-ка тащи сюда белье, вот. Да одежи двадцать два комплекта. Да сапоги из дальней кучи бери. Гляди там, вот. Все, пожимаясь, столпились у бочки. Вода была чуть теплая. Ващенко просунул голову в дверь:
— Веселей, веселей. Что мне тут ночевать с вами, что ли? Ополоснулся и хорош. В темном предбаннике голая уязвленная плоть облачалась в казенное платье. Питомец театрального училища с отвращением качал на плоской ладони серые кальсоны. Вытянув откуда-то блестящий флакон он тщательно опрыскал их со всех сторон, то же самое проделал с рубахой.
— Французские, — пояснил он, глядя на белье.
— Да какие ни есть, на весь срок не хватит, усмехнулся Лебедев.
