Войсковая часть 21420 рассматривалась как место глухое, ссыльное. Особенно для всякого ослушного офицерства из Германии и Венгрии, куда сладко вожделело прочее воинство. Их жены по большей части наливались тупою скукой в маленьких домиках с огородами, строящихся злобным рвением старослужащих, под обещание скорейшего освобождения. Проходя мимо очередного котлована, привычно узнавалась знакомоэтажная музыка однообразных, но зрелых пожеланий. Офицерству, главным образом, желалось произрастание известного органа. На лбу. (Видимо солдатский инстинкт разрабатывал современную версию единорога.) Их скучающим половинам, напротив, предрекалось не видать его вовек. Этому плодотворному, высокоморальному пожеланию мешало, однако, присутствие капитана Твердохлебова, Алексея Михайловича, местного лекаря и неустанного труженика на зыбкой почве полкового адюльтера. Его сильное, ловкое тело глухо перетянутое скрипучими ремнями, приводило в совершенную оторопь слабый грешный пол. Шагал капитан разлетисто, надменно, далеко хватая цепким взглядом предполагаемую юбку. Прочая медицина, в лице заведующего аптекой капитана Фарфеля Якова Израилевича, можно сказать совсем тела не имела и потому относилась как-то безучастно к капитальному интересу Алексея Михайловича, хотя иногда делала ему компанию и тогда запасы полкового спирта значительно сокращались. Имелся, правда, еще один, младший член медицинской гильдии, фельдшер Чернышев. Всегда в меру накаленный от щедрот Якова Израилевича он больше глядел "где бы чего-нибудь сп. пить" для непрерывного устроения, улучшения и расширения завидного своего хозяйства.
Замечатальная природа местного края нисколько не радовала угрюмое воинство. Его заедало всевластие начальников, озлобленные жены, тупое служебное рвение без больших надежд к продвижению. Пожилые майоры, помощью наряженных солдат, выращивали удивительные помидоры, строили парники, истово исполняли приказы, дабы ничего не нарушало плавного движения к заветной пенсии. Они были осмотрительны, эти майоры, строго ходили тропою устава, а на учениях боронились сырости и всякого зловредного влияния, одевая по две пары шерстяного исподнего. Капитаны, напротив, надеялись на перемены и поворачивались проворнее, часто выказывая зловещую, служебную инициативу. Московский набор попал в карантинную роту под начало капитана Коваля.
Бормоча, храпя, стеная казарма одолевала ночь. Было что-то непристойное, страшное, жалкое в ее расхристанном, разбросанном по десяткам кроватей, изломанном теле. В гнилом свете, над местом дневального, колыхались тяжелые, сизые волны.
— Батальон, подъем! Раскололось в голове, защемило в горле. А уже гудит по всей казарме:
— Рота, подъем! Взвод, подъем! Отделение, подъем! Черномазов сорвал одеяло: "Подъем, подъем, на зарядку,"
— Да я еще вчера зарядился, — Лебедев нехотя свесил ноги в кальсонах.
На плацу сержант Щербатый работал упражнение по сгибанию пояса. Работал он лениво: вчера был в самоволке, опился и не выспался.
— Раз, два. Раз, два, — растопырив руки, как в крестной муке, выдыхает Щербатый. — Бегом марш! Он зол на весь свет, бежать ему совсем не хочется и поэтому он бежит изо всех сил.
— Подтянись, подтянись, салажня дохлая, где только вас выкопали на мою голову! Трое, в том числе и высокий парень с круглым лицом, Серега Лундквист, наддают и обходят Щербатого.
— Стой! — ревет Щербатый. — Упражнение окончено.
Саша понуро потянулся к казарме. У ящика с сапожной мазью, Солдатушка, зачерпнув щепкой вонючий состав и равномерно распределив его по сапогу, ловко работал двумя щетками.
— Гляди не помри от усердия. А то не хочешь ли зачистить мои? — Александр выставил мокрый сапог. Сапоги, точно, требовали некоторой работы. Солдатушка ничего не отвечал. Его сапоги лоснились. Он с удовлетворением соединил обе щетки щетиной.
— И за что тебя только из училища выперли?! С такими сапогами шагают прямо в генералы.
— Рота, выходи строиться, — надрывался Щербатый. — Запевай!
— Соловей, соловей-пташечка, канареечка жалобно поет. Эх, раз поет, два поет, три поет, первернется и поет задом наперед…
— Ротааа, отставить пташечку. Давай дальневосточную.
— Мы этого зверя не проходили.
— Бегом арьш!
Приволокли бачок с кирзой (перловая каша), сухой, как пустыня Сахара. Александр с трудом протолкнул пару ложек. По команде "воздух!" все бросились разбирать сахар. Жуков вынул из кармана пачку печенья, неторопясь зажевал. И черт его знает, может точно племянник.
— Ротааа, встать! Выходи строиться.
— Ложку заначь, — проворчал Лундквист. Саша внимательно оглядел алюминеевый огрызок. По тыльной стороне ручки шла надпись: "Алик хучит кушить".
— Где нынче этот Алик, — вздохнул Александр, — по-прежнему ль "хучит кушить"? Объявили перекур. Ващенко опять перемял несколько услужливых пачек и выбрал "Беломор". У Солдатушки.
Вдруг брызнуло солнце. Лохматые елки загорелись густой зеленью. Четкие тени закружились на голубом снегу. Орали вороны, купаясь в горячих лучах.
— Сегодня изучаем обязанности солдата.
— Нам бы больше насчет прав. Ващенко усмехнулся:
