— А шож ты ховоришь украли? Можа ты его потерял. Ващенко, выдай ему ре'мень. Стоимость удержишь, значит. Становись это в строй, Мархолин. В следующий раз на хубвахту отправлю. Понял'?
— Так точно.
— Товарищи солдаты, карантинная рота это шо? Это, значит, хотовит вас к службе. А служба у нашем полку это караул. Охрана, значит, складов' дивизии. Устав караульной службы знать надо как маму с папой.
— А мы сироты.
— Отставить. Ващенко, шо это за разхильдяи у тебя? Ну-ка дай им строевого. Пущай остынут… Да, караульная служба, значит. Она расхильдяев не любит. У нас тут склада' с оружием, боеприпасами. Обязанности часового, значит. Но и прочая солдатская служба. Оружие там собрать, разобрать в указанное время. Свою, значит, специальность. Вот, после карантина кто в пехоту, кто в артиллерию, или там минометчиком. Ну, само собой, политзанятия. Шоб знали как долбать тую Америку и прочую, значит, Херманию. Моральный также кодекс советского воина. Советский воин должон' быть сильный. Физическая подхотовка, значит. Спортивные есть?
— Есть, есть.
— Вот хорошо. Зарядка, кроссы бехать. Как раз недавно построили химнастический зал. Коня привели и прочие, значит, брусья. А начинать будем со строевой подхотовки. Который солдат без строевой подхотовки, то и не солдат, а так, Мархолин.
— Я.
— Шо ты, шо ты, это я так, примерно даю, значит. Вопросы есть?
— А как с выходными, товарищ капитан?
— С выходными, если нет караульной службы или, примерно, учения, то значит и выходной. Кино вам покажут или на лекцию сведут. Увольнения в нашей части не положено. Да и некуда тут ходить, значит. Одни башкиры кругом.
— Что ж, значит, мы так и будем тут безвылазно сидеть?
— Это, значит, чей вопрос? Шо молчите? Ващенко, хто там с мишенями?
— Шахнин.
— Значит, скажешь ему шо трос заедает. А сейчас, рота, слушай мою команду. На стрельбы шахом арьш.
— Это сколько времени, значит? — веселился Костя.
— Гляди. Коваль услышит. Вот какие уши, рыжие с наваром.
В полночь загорелся сортир. Просторный, на десять очков с каждой стороны, стоял он недалеко от штабного барака, так что Василий Тимофеевич Борисенков легко мог наблюдать интимные нужды своего гарнизона. Еще накануне приказал он перекрасить сортир в какой-нибудь веселый цвет. Не то чтобы жить стало лучше, жить стало веселей, просто надвигалась инспекторская поверка и ходил упорный слух, что Главному нравятся свежепокрашенные сортиры. Пронырливые штабные умы строили догадки, как под папахой Главного воинская доблесть и опрятный сортир соединяются в мистическом неразрывном единстве. Тут, конечно, открывались необъятные просторы для какого-нибудь психоаналитика, особенно с тяжелым немецким акцентом, но наша держава презирала эту еврейскую физику.
На складе у Кривощука в это время имелось только две краски: черная и оранжевая.
— Приказано, чтоб было весело. А какое уж тут к дьяволу веселье в черном сортире? Крематорий.
Он с сомнением окунал палец в оранжевую.
— Оно точно, веселей. Да чему ж тут особо радоваться? Сделал свое дело и уходи. Может смешать? Кривощук зачерпнул тем же пальцем черную. Получалось такая дрянь, что скулы заломило.
— Ну хрен с ней! Пускай будет оранжевая.
Первым заметил огонь майор Паскин. Был он изрядно пьян и, волоча тяжелый чемодан, продирался огородами, чтобы какая-нибудь борзая фигура его не приметила. Еще оставалось два дня законного отпуска, в которые хотел он тихо отмокать на маленькой сокрытой веранде. А тут неровен час перехватят. Потом Столбов в сапогах на босу ногу вышел за малой нуждой, и уж совсем было прицелился на угол казармы, как почувствовал запах дыма, а там увидел и огонь. Поднявшийся ветер хватал долгие искры, крутя гнал их к гимнастическому залу. Столбов тоже не стал поднимать шума, а тихо прокрался мимо дневального, неслышно снял сапоги и уже приготовился нырнуть в постель, как дневальный заорал тревогу.
У отдельного домика пожарной команды, матерясь, бегал майор Майданник. Он был в отчаянии, седые виски торчали дыбом.
— И надо же, чтобы случилось в мое дежурство! Всего-то год осталось дотянуть. Эхх! Куроедов, наладили помпу?
— Никак нет, товарищ майор.
— Да я ж, знаешь, что с вами сделаю? Да я ж вас всех в строевую определю, к Показаньеву. Он вас быстро раком поставит.
— А чего же я могу сделать? Клапан заело.
— Рапорт напишу и всех как есть к Показаньеву! — бешено шипел Майданник со слезами на глазах. Пожарные завертелись. Место было сладкое. Особенно приятно было, лежа на травке, наблюдать усталых ратников, бредущих в грязных робах с очередных хозработ, или печатающих строевым под командой не в меру ретивого старлея. Наконец помпа выдала первую вялую струю. Ее подкатили ближе, струя пошла веселее. Вдали уже гремел бас Василия Тимофеевича. Майданник задрожал. Он сам схватился за ручки помпы. Но было поздно.
