Пока майор произносил эти слова, Бергман переводил взгляд своих колючих, глубоко сидящих глаз с майора на меня и обратно. Я был уверен, что он пытается угадать, насколько далеко простирается наша осведомленность. Вероятно, выражение наших лиц обмануло его, и он решил, что вполне можно держаться с известной долей развязности.
— Ну что же, если это вас интересует, я, пожалуй, расскажу. Расскажу, потому что мне терять нечего. Людей, которые стреляют в вас, вы не можете прощать. Но я хочу, чтобы вы поверили, что я стрелял под влиянием страха, без умысла. Вас интересует, откуда я знаю Ранка? — Бергман дернул плечами. — Но ведь мы с ним служили в одной части. Только он был старший офицер, а я — рядовой. После различных трепок наша дивизия попала на Атлантический вал, оттуда — на Рейн, потом снова на Восток и, наконец, перестала существовать совсем. Одним словом, получилось так, что я за несколько дней до всеобщего конца сидел в полном одиночестве на втором этаже полуразрушенного дома километрах в двадцати отсюда, по дороге на Дрезден, и размышлял о том, как спасти свою шкуру. Я решил ночью пробираться в горы. Около полуночи, когда я уже собирался привести в исполнение свой план и спустился вниз, на дороге вдруг послышался шум машины. К моему удивлению, она остановилась как раз около дома. Это мне очень не понравилось, и я забрался снова наверх.
Спустя несколько минут с противоположной стороны подъехал другой автомобиль. Два человека вошли в дом, и я через пролом в потолке услышал отрывок их разговора. Речь шла о картине Дюрера. Один из беседующих говорил с сильным иностранным акцентом, другой на чистейшем немецком языке. Этот второй и был Ранк. Я сразу узнал его.
Ранк предложил сейчас же поехать на место и передать картину. Другой ответил, что сделает это с удовольствием, если только Ранк согласится поверить ему в долг, так как он не захватил с собой денег. Ранк отказался. Они договорились встретиться на следующую ночь, после чего иностранец уехал, но Ранк почему-то не уезжал. Я пробрался к разбитому окну и понял, что с его машиной что-то случилось. Шофер, ругаясь, возился с мотором. Ранк, видимо, очень волновался и торопил шофера.
Я уже давно слышал над головой гул моторов. Но к этим звукам все настолько привыкли, что перестали к ним прислушиваться. Однако на этот раз стоило бы. Один из самолетов сбросил осветительную ракету. Через минуту вокруг дома стали рваться бомбы. Взрывная волна обрушила часть стены, но я по счастливой случайности остался жив. Когда я пришел в себя, самолеты, отбомбившись, ушли, и в наступившей тишине до меня донесся стон. Это был Ранк. Машина его была разбита, шофер убит, у него самого зияло в животе отверстие с кулак. Я втащил его в дом. Он меня, конечно, не узнал. Не приходя в себя, он бормотал что-то о картине и о геодезическом справочнике. Под утро он умер. В его вещах я нашел этот справочник с пометками и, поразмыслив, решил, что если такой человек, как Ранк, может продавать не принадлежащие ему картины, почему же мне не заняться этим. На следующую ночь я встретился с тем иностранцем, рассказал ему все и предложил свои услуги. Он сначала не хотел говорить со мной, а потом, подумав, сказал, что ему, собственно, безразлично, кто доставит ему картину — я или Ранк. Он мне дал срок ровно один месяц и уехал. Я начал искать спрятанные картины, и тут вы меня схватили…
— И это все? — спросил майор. — Больше вы ничего не можете вспомнить?
Бергман покачал головой.
— Кроме того, что сказал, я ничего не знаю.
— Ну хорошо, — майор посмотрел ему в глаза. — Теперь давайте поменяемся ролями. Я разрешаю прерывать меня там, где я уклонюсь от истины. Итак, примем на веру все то, что произошло с вами до встречи с любителем картин. Здесь вам, возможно, нет смысла говорить неправду. Дальше в рассказе сплошная ложь. Никакого справочника в вещах Ранка вы не нашли. Вы просто достали другой справочник, который, конечно, никому ничего не мог объяснить. Именно поэтому вам и нужен был месяц сроку, чтобы во всем разобраться. Однажды ночью вы пробираетесь в кабинет Ранка, но и там ничего не находите. Срок близится к концу, возможно, вас еще и торопят. Тогда вы решаетесь на последний шаг — открываете Витлингу карты и предлагаете ему часть вознаграждения с тем, чтобы он помог вам ознакомиться в доме со всеми бумагами. Но Витлинг был честный человек. На следующий день он едет в магистратуру, но никого там не застает. Вы догадываетесь о его намерении и решаете, что Витлинга надо убрать. Но, к вашему удивлению, он сам идет навстречу этим стремлениям и в эту же ночь стреляется. Не правда ли, Бергман, мы были этим крайне изумлены?
При этих словах легкая бледность разлилась по лицу Бергмана. Под пристальным взглядом майора он опустил глаза и чуть хрипло сказал:
— Не знаю, почему старику вздумалось пустить в себя пулю. Наверное, он давно думал об этом. Вам не удастся обвинить меня в том, что я толкнул его на самоубийство. И как я мог это сделать, если даже не видел его?
