Герхардт надел очки, внимательно осмотрел рисунок с латинским изречением, заштрихованную фамилию на переплете «Фауста» и пожал плечами. Витлинг почти никогда не говорил с ним о том, что выходило за рамки хозяйственных дел имения. Но он подтвердил, что латинское изречение было сделано не рукой Витлинга.
— Вы знакомы со Штейнбоком? — спросил я Герхардта.
— Со Штейнбоком? — переспросил он. — Как вам сказать? Между нами была слишком большая дистанция. Лиззи работала у него вместе с другими женщинами, я бывал там, но видел его только на расстоянии.
— Ваша племянница чем-то обязана ему?
— Ну, как и некоторые. Он давал ей работу. Лиззи было очень трудно после того, как Карл попал в неблагонадежные, а Штейнбок не обратил на это внимания. Конечно, ему нужны были рабочие руки, на иностранных рабочих он не особенно полагался. Но все равно Лиззи считает, что он ей очень помог.
— Витлинг имел с ним дела? Бывал в Вайсбахе?
— Не знаю. Об этом мне ничего не известно. Вообще, из имения он отлучался редко.
— А Штейнбок? Вы его здесь никогда не видели?
— Штейнбока? Нет, никогда… — Герхардт вдруг остановился и как-то странно посмотрел на меня. Лицо его было растерянным. — Я… Возможно, тогда это был его голос. Помните, я говорил вам, что слышал разговор, когда проходил через вестибюль. Начинало темнеть, я направился к Шмидтам, случайно обернулся и увидел в липовой аллее привязанную лошадь и тележку на рессорах. Я только сейчас вспомнил: потом на этой тележке я видел Штейнбока. Когда я вернулся от Шмидтов, на аллее уже никого не было.
— Как же вы не вспомнили раньше об этом? — с досадой сказал я.
Он с виноватым видом развел руками.
— Не знаю. Если бы вы сейчас не спросили, я бы не вспомнил совсем.
Это было все, чем Герхардт мог сейчас мне помочь.
Поднявшись в кабинет, я снова принялся рассуждать, вставляя новые факты в цепочку старых. Утром Витлинг был в Вайсбахе, к вечеру его хозяин совершил ответный визит. Лерхе показалось, что при первой встрече они крупно поссорились. Зачем же Штейнбок ищет второй за день встречи? Ясно, дело его не терпит отлагательства.
Фигура Штейнбока начинала понемногу вырисовываться на фоне всей этой истории. Не был ли он главным действующим лицом развернувшейся в Грюнберге драмы?
И все равно для ареста Штейнбока оснований у нас не было. Их надо настойчиво и осторожно искать, искать не только здесь, но и в Вайсбахе.
Передо мной на столе лежали отобранные в прошлый раз книги вместе с взятым у фрау Штейнбок томиком «Фауста» Гете. С репродукции Грюневальда на меня смотрели умные, усталые глаза обреченного на мучение человека. «Все свое ношу с собой» — эти полные трагизма слова, стоило мне всмотреться в его лицо, начинали звучать в моих ушах.
Потом я прошел в зал. И передо мной встало другое лицо, с немного широким носом, пухлыми губами и глубокой складкой на подбородке. Темные глаза смотрели куда-то мимо меня с задумчивым спокойствием. Какую загадку хранили они? А они ее хранили — в этом не было сомнения. Еще в комендатуре мы обследовали портрет со всей тщательностью. Стекло лупы отражало с одной стороны мазки кисти, с другой — ровней промасленный холст. Рама сейчас была другая: старая осталась в комендатуре, но и она не могла ничего сказать.
Стояла полная тишина. Узкий серп молодого месяца, еще недавно чуть серебривший края неплотно задернутых штор, потонул в заволакивающих небо тучах, и ни одной искорки света не проникало в обширное пространство зала. Ветер совершенно стих, только, если внимательно прислушаться, можно было уловить доносившееся из вестибюля едва слышное равномерное тиканье больших старинных часов.
Вечером мы распрощались со Шмидтами. Накрапывал небольшой дождь, и наш вездеход покрылся тентом. Но когда машина тронулась, в ней находились только шофер и Герхардт. Я, как было условлено, остался в Грюнберге. Ни садовник, ни его жена не показались во дворе в момент нашего «отъезда».
Единственное, что нам стоило труда, — это уговорить Герхардта покинуть имение. Но потом он понял, что это необходимо для осуществления задуманного плана, и покорился.
За окнами чуть слышно снова зашумел весенний дождь. Стрелки на светящемся циферблате моих часов показывали, что время перевалило за полночь. Я находился в маленькой курительной комнате, расположенной между кабинетом и обширным залом, где висели картины. Это было самое удобное место, так как отсюда я мог наблюдать за обеими комнатами.
До моих ушей донесся какой-то странный глухой звук. Он шел с противоположной от окна стороны, совсем не оттуда, откуда я его ждал. Он приближался с лестницы, ведущей от входных дверей, закрытых мною на ключ. Значит, у кого-то был второй ключ. Этого я не предполагал.
Попадавший в дом через окно по громоотводу, для того чтобы попасть в кабинет, должен был непременно миновать комнату, в которой я находился. Поднимавшийся же по лестнице мог пройти туда, минуя меня.
Я скорее угадывал шаги, такие мягкие, осторожные, и порою мне казалось, что их создает мое возбужденное воображение.
