Фрау Шмидт глухо вскрикнула. Схватившись обеими руками за ворот платья, она смотрела на брата широко раскрытыми, невидящими глазами. Я шагнул в ее сторону, и в этот момент на нас обрушилась темнота. Воспользовавшись минутой, Бодмер ударил наотмашь по свече и, оттолкнув Ковалева, бросился в проход. Я рванулся вперед, но у самого выхода с такой силой столкнулся с сержантом, что едва устоял на ногах. Еще секунда — Бодмер будет наверху и растворится в темноте ночи. И в это время короткая очередь прорезала темноту. Я зажег фонарик. Первое, что я увидел, — была медленно валившаяся на меня широкая спина Бодмера. Потом его тело тяжело рухнуло со ступенек вниз и осталось лежать неподвижно на замшелых камнях.
Бодмер был убит. Ковалев не мог поступить иначе, в противном случае тот бы ушел. Фрау Шмидт после пережитого потрясения была тяжело больна.
Что собиралась делать жена садовника с бумагой и карандашом? Ответ на этот вопрос можно было получить только от нее самой, но сейчас об этом не могло быть и речи.
Я ругал себя за то, что в зале, у копии Дюрера, не добился от нее ответа на этот вопрос. Боясь упустить человека, который ее послал, я не хотел терять ни минуты.
Как было условлено, рано утром из комендатуры пришел мой вездеход. Фрау Шмидт вместе с мужем, не совсем ясно понимавшим, что же все-таки произошло, я отправил в город.
Из города машина привезла майора. Я доложил ему о происшедшем. Лицо мое, наверное, было настолько расстроенным, что он, внимательно посмотрев мне в глаза, улыбнулся.
— Хорошо, давайте ознакомимся со всеми вашими экспонатами.
На первые два много времени тратить не пришлось. Сосновая палка с развилкой на конце оказалась именно такой, какой ее майор описал Кестнеру. На ней были довольно отчетливо видны следы рукоятки пистолета и шнура.
Рация оказалась в полном порядке, но, видимо, использовалась Бодмером в основном для приема передач, иначе наши локационные станции засекли бы ее. С его смертью мы лишились возможности установить, с кем эта связь поддерживалась. Но можно было почти не сомневаться, что передатчик находился по ту сторону демаркационной линии. Рация находилась в нише склепа. Из ниши на поверхность шла отдушина. Настраиваясь, Бодмер неосторожно зацепил другую волну, и находившийся неподалеку Селин услышал музыку.
Загадочной оставалось назначение бумаги и карандаша. На столике в комнате фрау Шмидт мы обнаружили пачку точно таких же голубоватых листков.
Мы стояли около портрета. Майор рассматривал карандаш. Это был самый обыкновенный фаберовский карандаш, каких в моем планшете находилось с десяток. Но у майора была своя система. Он любил двигаться к цели, начиная с самых незначительных на вид деталей.
— Вы заметили, что грифель заточен очень тупо? Или кончик его отломился?
— Скорее всего последнее, товарищ майор. Карандаш упал на пол и остался лежать здесь до нашего возвращения из склепа.
— А отломленный кусочек нашли?
— Я не пытался это сделать. Его, наверное, уже раздавил подошвой кто-нибудь из нас. Впрочем, можно поискать.
— Нет, не надо. Давайте лучше рассуждать, опираясь на то, что мы знаем. Итак, фрау Шмидт подошла к картине и приложила к ней лист бумаги. Большего она сделать не успела. Представим теперь себя на ее месте. Зачем это нам могло понадобиться? Снять контуры с портрета? Но, во-первых, бумага совсем не прозрачна, во-вторых, лист захватывает по площади не больше одной четвертой картины, да тут еще сломанный или просто не подготовленный для такого дела карандаш. Последнее мне все-таки кажется более вероятным. Посмотрите, на грифеле нет острых граней, а при свежем переломе они непременно были бы. Итак, что же все-таки при этих условиях могла сделать фрау Шмидт? Мне кажется, только одно — приложив бумагу к портрету, штриховать ее грифелем, как в детстве не раз делали мы, копируя на бумагу рельеф монеты.
— Что ж, это вполне возможно, — я медленно провел пальцем по портрету. — Но кожа моя ничего не ощущает, кроме масляной краски.
— Бумага может оказаться более чуткой. Впрочем, зачем гадать, давайте проверим. Возьмите бумагу. Только выньте из пачки другой лист — проверим сначала на нем. Но прежде снимем картину. Фрау Шмидт не пыталась это сделать? Нет. В таком случае ее интересовала нижняя половина портрета. Я достаю до его верхнего угла, а она на голову ниже меня.
Мы начали с левого угла. Штрихи грифеля покрывали бумагу все гуще и гуще, пока она вся не стала темной, но, как я и предполагал, кроме мазков кисти и мелких, как сыпь, точек нерастершейся краски, на ней ничего не оказалось.
Заштрихованная на правом углу портрета бумага вообще ничего не отобразила, и никакая фантазия не смогла здесь помочь.
— Может быть, дело все-таки в самом листе, — сказал я, когда мы убедились в бесплодности всех попыток.
Воронцов с сомнением покачал головой.
— Не будем гадать на кофейной гуще. У вас есть какие-нибудь другие соображения?
— Только одно — ждать, пока фрау Шмидт станет лучше.
