Кларксон был прав, говоря о героизме, пытках, смерти и о бесконечном прославлении истории Греции и Рима, но он был неправ в оценке наследия мятежников. Больше всего на борту корабля восстания влияли на невольников, несмотря на разную степень их участия в мятеже. Те, кто отказался принять рабство, начали борьбу, которая продолжалась несколько веков. Как мученики, они остались жить в фольклоре и в памяти людей, запертых в трюме, на побережье и на плантациях. Мятежников будут помнить, и борьба продолжится [455].
Опыт смерти и стремление к разным формам сопротивления были связаны с широко распространенными на Западе Африки верованиями. С начала XVIII столетия до отмены рабства большинство пленников полагало, что после смерти они вернутся на родину. Это позволило им «встречать свою судьбу с силой духа и истинным безразличием». Такие верования были особеняо распространены среди народов залива Биафра, но они также встречались среди жителей Сенегамбии, Наветренного Берега и Золотого Берега. Они сохранялись еще долго после плавания по Среднему пути. В Северной Америке и Вест-Индии люди африканского происхождения часто выражали радость, даже экстаз во время похорон, потому что покойный «вернулся домой в Гвинею» [456].
Когда в начале XVIII в. безымянный очевидец писал об умерших на корабле невольниках, он заметил, что «они верят, что после смерти вернутся в свою страну, что заставляло некоторых из них отказываться от пищи. Для многих это был способ возвратиться домой». Женщина из Старого Калабара, которая в 1760-х гг. довела себя голодовкой до гибели на борту работоргового судна, сказала другим невольницам перед тем, как умереть, что «она уходит к своим друзьям». В конце столетия Джозеф Хоукинс писал, что после смерти народы ибау «должны возвратиться в их собственную страну и остаться там навсегда свободными от забот и боли». Аболиционисты знали о вере в переселение душ, как объяснял Томас Кларксон: «По мнению африканцев, только смерть должна освободить их из рук угнетателей, и после того, как они умрут, они немедленно окажутся на родных равнинах, где снова будут жить вместе с родными в спокойствии и радости. И так сильно на них влияют эти представления, что они часто доводят их до крайности, когда они решают поставить точку в своей жизни. «Когда кто-то умер, другие африканцы говорят, что «он ушел в свою счастливую страну» [457].
Очевидец-европеец, который разговаривал с различными пленниками на борту судна, отметил, что «многие считали, что они окажутся в своей стране в своем же теле». Некоторые думали, что они возвратятся к прежней жизни, даже в свое «старое жилье». Другие (которых он назвал «более умными» африканцами) полагали, что они найдут себя на «обширной земле, о которой при жизни ничего не могли знать». В «африканском раю» они будут наслаждаться радостями и роскошью жизни и не иметь никаких забот. Рабы, исповедующие ислам, повторяли «закон... который знают все истинные мусульмане!». Но у них, судя по всему, бытовали разные мнения о том, кто будет сопровождать их в загробной жизни, «будут ли они жить со своими старыми женами» или возьмут «девственниц». По словам автора, который собирал эти сведения, антропологический вывод был следующим: «Их мнение по этому вопросу, нужно признать, является столь темным и непонятным, равно как и недостаточным, что не заслуживает нашего внимания» [458].
Работорговцы и капитаны судов этому всячески препятствовали и уделяли вере в ее теории и практике большое внимание. Они не только ставили сети, чтобы предотвратить самоубийства, и применяли инструменты принудительного кормления, но также обратились к особым средствам террора. Так как африканцы верили, что они возвратятся на родину в собственных телах, капитаны специально совершали надругание над трупами в профилактических мерах воздействия на остальных. Один капитан собрал невольников на главной палубе, чтобы все увидели, как плотник отрубил голову рабу, чье тело потом выбросили за борт, после чего «сообщил им, что, если они хотят вернуться в свою страну, им придется сделать это безголовыми». Он повторил ужасный ритуал со всеми приговоренными. То же делал капитан Уильям Снелгрейв. Обезглавив человека за то, что он возглавил восстание, капитан объяснил: «Мне пришлось так поступить, чтобы наши негры поняли, что, если они последуют такому примеру, будут наказаны таким же образом. Ведь большинство африканцев полагают, что, если их предадут смерти, но не расчленят, они смогут вернуться в свою страну, после того как их выбросят за борт». Хью Крау знал, что эти верования часто «обезоруживали мятежников». Ко многим ролям, которые играл капитан невольничьего судна в расцветающей капиталистической экономике Атлантики, нужно добавить еще одну: террорист [459].
