«Громада» шла теперь полным ходом к Золотому берегу и Бенинскому заливу, и несмотря на все махинации и обманы, которые делали это возможным, корабль в этот момент был величественно красив, заново покрашен, с новыми парусами и развевающимися на морском ветру цветными флагами. Все это, по мнению Стенфилда, скрывало глубокий недуг:
Как думал Стенфилд, рейс начался как обычно: «Матросы работали умеренно, их пропитание было достаточным; короче говоря, поведение капитана и офицеров было таким, как это было везде». Стенфилд плавал на разных судах и мог сравнивать. Кое-что стало меняться, как только земля исчезла с горизонта — корабль стал местом, «где нет никакой возможности ни сбежать, ни искать правосудия». Капитан и офицеры начали говорить о телесных наказаниях. Никого фактически не пороли, потому что, как полагал Стенфилд, это старое судно давало течь и его нужно было ставить на ремонт в Лиссабоне. Это оказывало сдерживающий эффект на офицеров [192].
Как только стало ясно, что ремонт в порту не понадобится, и судно ушло далеко на юг от Лиссабона, все переменилось. Матросов перевели на маленький рацион еды и воды. «Кварта воды в жаркой зоне!» — возмущался Стенфилд, и это при том, что ели они солонину и выполняли тяжелую физическую работу с утра до ночи. Матросы были вынуждены слизывать капли своего собственного пота. Когда Стенфилд обнаружил, что на клетках с курицами оседает роса, он каждое утро облизывал эту влагу, пока другие не раскрыли его «восхитительную тайну». Некоторые матросы так хотели пить, что сразу же выпивали всю дневную норму, как только они получали свою воду, и пребывали в состоянии «неистовой жажды» в течение следующих двадцати четырех часов. В это же время у капитана всегда было вино, пиво и вода.
Одной из причин дефицита воды, как объяснил Стенфилд, было «то, что судно было настолько набито товарами для торговли, что помещению для провизии не уделялось внимания». Это был классический случай увеличения прибыли за счет людей. Каждый «угол и закоулок [судна] переполнены; на это тратилось много усилий и изобретательности, и только жизнь матросов не имела никакой ценности». Как сказал Стенфилд, стремление к «алчному накоплению груза» также означало, что у матросов не было специального помещения, где можно было разместить свои гамаки и постельные принадлежности. Они были вынуждены «лежать на грубых» досках и канатах. Оказавшись в тропических широтах, им пришлось спать на палубе, страдая от «тяжелой мучительной влажности».
Потом последовали избиения, порка и истязания. Они начались недалеко от Канарских островов. Стенфилд подслушивал следующие «дикие наставления», которые капитан давал офицерам: «Вы находитесь теперь на гвинейском судне — никто из матросов, как бы вы резко с ними ни говорили, не должен осмеливаться на дерзкий ответ; но если они НАДЕЮТСЯ вызвать ваше недовольство, сбивайте их с ног». Скоро насилие «распространилось как зараза». Стенфилд рассказывает об одном случае жестокости, который произошел с бондарем судна, «самым незлобивым, трудолюбивым и достойным существом». Он ответил помощнику капитана шуткой и был за это избит. Когда он попытался отползти к каюте капитана, чтобы пожаловаться, он был избит второй, третий и четвертый раз, пока «матросы не бросились между ним и помощником и не унесли его прочь». Самая небольшая ошибка в работе вызывала порку, однажды трех моряков связали и пороли одновременно всех вместе. После телесных наказаний офицеры иногда буквально сыпали соль на раны — они называли это «рассол», нанося его на глубокие багровые рубцы, оставшиеся от кошки-девятихвостки — печально известного кнута из девяти ремней с узлами. Насилие совершалось без раскаяния и «без страха быть наказанным за злоупотребление властью». По мере того, как продолжалось плавание, как писал Стенфилд, «темная власть дикой жестокости росла с каждым часом» [193].
