Извилистая черта побережья была обозначена с изумительной точностью. Нескончаемая цепь огромных светляков окаймляла берег острова Занте. Высоко над ними вспыхнул огонь маяка на колокольне. И тотчас цепь светляков на берегу порвалась. Один за другим светляки поползли в море, к десантным шлюпкам. Вдалеке послышался гул, напоминавший шум водопада. Он разрастался с каждым мгновением, пока Шостаку и всем, кто был в шлюпках или возле них, не стало ясно, что навстречу десанту спешат люди. Сотни их бежали по воде, вздымая брызги, размахивая зажженными фонарями, крича что-то непонятное, но радостное.
Неприятельские солдаты вряд ли стали бы так кричать. Шостак понял это, когда странные длинноволосые люди в сборчатых кафтанах окружили шлюпку. Они что-то объясняли, показывая на берег, подняв над головой фонари. Желтые отражения огней метались по каменистому дну, словно испуганная стая рыб.
Двое из подбежавших к головной шлюпке зантиотов внезапно ухватились за Шостака и подняли его высоко над водой.
– Они хотят доставить вас на берег! – крикнул с ближайшего баркаса Балашов.
Капитан-лейтенант растерялся. С тех пор как он научился ходить, никто никогда не носил его на руках.
Кудлатый человек, волосы которого, пропахшие маслом и дымом, казались меховой шапкой, ласково произнес несколько слов. Сосед, рослый бородач, помог ему подсадить Шостака, и кудлатый поспешил к берегу с необычной ношей за плечами.
Услышав позади несмолкаемый плеск, Шостак оглянулся. Сотни людей бежали вслед за кудлатым греком, неся пушки, ядра, лестницы.
– Весьма благодарен, – произнес по-русски Шостак, не сообразив, что добровольный носильщик не поймет его. – Весьма благодарен, друг мой…
Кудлатый человек – это был Никос Алеку – добежал до камней у берега и осторожно опустил капитан-лейтенанта на землю. Он внимательно оглядел его с ног до головы, как будто хотел навсегда запомнить, и снова поспешил в море. Чем еще мог он выразить благодарность тем людям, которые пришли защищать его свободу, его дом, его сына?
Граф Макри, Кумута и толпа почтенных граждан города Занте встречали офицеров и солдат у пристани.
Крепко пожимая руку Шостаку, граф Макри говорил мягко рокочущим голосом:
– День этот самый счастливый на нашем острове. Благодарю вас от имени всех греков.
Шостак был очень взволнован, а потому его круглое лицо выглядело сердитым.
– Наш долг… долг каждого русского… – бормотал он, прислушиваясь к плеску воды и к перестуку гальки под ногами сотен людей.
Над всем этим неожиданно прозвучал ликующий голос Балашова.
– Шостак! – крикнул Балашов. – Сколько бы мы ни жили, мы никогда не забудем этой встречи!
…Через полчаса десантный отряд, сопровождаемый вооруженными зантиотами, был уже у ворот крепости.
Встреча, происшедшая на следующий день после капитуляции французского гарнизона, осталась не менее памятной.
Пять тысяч андреевских флагов, принесенных жителями окрестных деревень, взвились над головами зантиотов, как только гичка с Ушаковым подошла к пристани.
На берегу – от пристани до центральной площади города – было не протолкаться. Свыше двадцати тысяч человек собрались приветствовать русского адмирала и моряков с его кораблей. Духовенство, возглавляемое архимандритом в черной рясе, почетные граждане города Занте в красных плащах, горожане в сборчатых кафтанах, босоногие крестьяне в коротких куртках, с кинжалами за поясом, потрясающие самодельными андреевскими флажками, теснились, но не смешиваясь, разделенные невидимой чертой, переступить которую были не в силах даже в этот торжественный момент единения.
Гул приветственных криков и звон колоколов оглушили адмирала, едва он поднялся на пристань. Ушаков хотел ответить на приветствия, но в это мгновение перед ним очутилась молодая черноволосая женщина. Широкая епанча окутывала с головы до ног ее стройную фигуру. Белая маска, обязательная для женщин-дворянок, когда они выходили из дому, сползла с ее лица набок. Женщина держала на руках ребенка.
Прежде чем Ушаков понял, в чем дело, она схватила его руку и поднесла ее к губам, потом подняла к нему ребенка.
Адмирал невольно отдернул руку, но ребенок потянулся к нему и зажал пальцами позолоченную пуговицу мундира.
Молодая женщина плакала, улыбалась, что-то быстро говорила.
– Ее зовут Хрисоула Форести, – сказал Ушакову граф Макри. – Она благодарит вас.
– Разбойник Али-паша, – воскликнула Хрисоула, – теперь не посмеет даже смотреть сюда с того берега!
Продолжая по-прежнему быстро говорить, на что очень живо, одобрительно и весело отзывались люди, стоявшие ближе других к Ушакову, Хрисоула старалась разжать пальцы малютки, ухватившие пуговицу на груди адмирала.
Когда Ушаков направился по дороге в город, какая-то старуха с мальчиком и за ней другие люди тоже кинулись целовать его руки. Ушаков пытался спрятать руки, уговаривал ликующих островитян, но то ли Метакса плохо переводил его слова, то ли возбуждение, охватившее всех, было слишком велико, – люди не слушали уговоров.
